За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

для того, чтоб жизнь вашу поломать, а потом уехать безвозвратно? Нет у меня этого в помыслах. Я добра хочу вам. Скоро мне домой вертаться со службы, и хочется, чтоб дома была та самая жизнь, про которую я думал на войне.

Федор поднялся:

— Пора идти. Вы разберетесь во всем этом деле, батя, и тогда скажете, что я прав, потому что каждый честный человек должен сейчас думать о том, что в мире делается, и должен место свое в жизни определить.

Они молча пошли домой и больше ни о чем не говорили.

Вечером Федор гулял с Катей. Синие тени раин лежали на травах. Вздымая пыль, по улице брело стадо коров. Со всех сторон слышались женские голоса, а за плетнями и заборами, на базках, постукивали подойники. Совсем близко, за темными сараями молочнотоварной фермы, стрекотал комбайн.

— На яровую с Песков перевели,— вслушиваясь, сказала Катя.— Думали, что всю ночь перетаскивать будут, а они уже косить начали, придется на ночь идти...

— Скоро я уезжаю, Катя,— перебил Федор,— отпуск так пролетел, будто его и не было.

Не поднимая лица, девушка робко погладила руку Федора.

— Когда же ты вернешься, Федя? — спросила она.

Он остановился, привлек ее к себе и крепко поцеловал:

— Ты жди меня, Катя! Больше ждала, теперь уже меньше осталось. Весной я приеду совсем. За зиму у меня хорошая смена готова будет, а весной я вернусь...

Когда над рекой взошла луна и от берега отвалили плывущие на тоню рыбацкие байды, Федор проводил Катю в поле и ушел спать, чтобы встать пораньше и скосить отцовскую рожь...

Тимофей Степанович не спал всю ночь. Ворочаясь на сеновале, он кряхтел, кашлял, курил. Поведение Федора и особенно последний разговор с ним не давали старику покоя.

Он по дням перебирал в памяти всю свою жизнь, вспоминал, как в колхоз вступал и как работал пятнадцать лет. Тимофей Степанович с досадой спрашивал себя: «Где ж у меня дорога моя кончилась и где я свернул в глухомань? Может, в тот день, когда я норму земли на покойного Прохора к усадьбе прирезал? Или в те самые дни, когда поставил в подворье плетень и укрылся от людского глаза?..»

Шепча вслух, он стал подсчитывать, сколько трудодней у него было до войны, после войны, и вдруг понял, что где-то, в какой-то горький час оборвалось то, что связывало его с людьми, и он, как полумертвое дерево, стал покрываться трухлявой корой.

Перед его глазами прошли пастух Макарыч с его ясной, открытой жизнью, дети, которых спасал «подбитый грач» Михаил Глушков, сыновья Федор и Прохор.

Еще с вечера Тимофей Степанович плотно притворил за собой дощатые дверцы сеновала, и потому вокруг стояла глухая, как в могиле, темень.

Сложив на груди руки, вытянув большое отяжелевшее тело, старик напряженно всматривался в темноту, вздыхал и хрипло, невнятно бормотал:

— Ох, боже ж мой, скажи ты, горе какое...

Над головой Тимофея Степановича, в камышовой стрехе, несмело подавал голос сверчок, издалека доносился тихий и ровный гул воды на плотине.

Старик вслушивался в неумолчный гул и думал, беспокойно ворочаясь: «А вода все течет... течет и назад не вертается...»

Ему вдруг стало душно в кромешной тьме и показалось, что его, как одинокую щепку, несет куда-то холодная черная вода.

Слово в слово припомнил он разговор с председателем в детском доме. «Это вам, товарищ Максимов, последнее доверие от колхоза оказано будет»,— сказал тогда председатель.

«Последнее доверие... вишь ты,— подумал Тимофей Степанович,— это выходит, значит, что не будет мне веры... И сын, говорит, не станет твоим заступником...»

На сеновале годами держался крепкий отстоявшийся запах сухой полыни, и Тимофей Степанович, глотая горькую слюну, вспоминал все то, что уводило его от людей и потом понесло куда-то как отрубленную щепку по мутной воде.

Чтобы найти себе оправдание, он стал мысленно перечислять все те обиды, которые причинили ему люди, но теперь все эти обиды вдруг показались ему мелкими и ничтожными, такими, о которых не стоило говорить.

Осенью сорок четвертого года он просил у председателя быков, чтобы привезти сено, а председатель не дал быков и сказал, что надо подождать пять дней. «Отак же и я буду работать»,— в сердцах сказал он тогда председателю. Зимой он просил в правлении леса на притолоки, а ему отказали, хотя его соседке Марфе Борисовой дали и на притолоки и на ремонт база. «Нехай вам Марфа норму выполняет!» — крикнул он и ушел из правления. Весной сорок пятого года он поругался с колхозным бухгалтером за трудодни, а с секретарем сельсовета — за молоко, которое ошибочно было зачислено на Максимова, имеющего яловую телку...

Теперь, лежа на сеновале и вспоминая все это давно ушедшее, он думал о том, что быков можно было тогда подождать, что доски Марфе были даны правильно, а с поставкой молока могли бы по его жалобе разобраться в районе.

Так думал Тимофей Степанович теперь, когда вдруг понял, что остался один, а тогда он думал иное, все больше отходил от колхоза, откладывая в душе длинный перечень мелких обид, и, как навозный жук, ковырялся в своей усадьбе. Ему казалось тогда, что колхоз вовек не восстановит разрушенного войной, и он привык к этой мысли, потому что это стало удобным оправданием его собственных поступков...

...Ночная темень давила Тимофея Степановича духотой, терпкой горечью старого сена, пылью источенных шашелем балок, нудным зудением невидимых комаров...

Внизу, за сеновалом, за ериком, на котором, наверное, тихо покачивалась ясная луна, за лесом, на реке, неумолчно шумела вода на плотине.

«Течет вода и назад не вертается»,— в беспокойной полудремоте думал Тимофей Степанович.

Он вспомнил покойного Прохора, внука Андрюшку, которого не видел уже очень давно и который, должно быть, стал похож на отца. «Вот оно как получилось,— вздохнул Тимофей

Степанович,— внука-сироту на капусту, на чебаков да на всякую дрянь променял... Все вроде некогда было... Месяц не ходил, год не ходил, а потом ножом отсек от себя внука... Эх, горе, горе...» Он подумал о Федоре и о том, что Федор остался последним, самым дорогим для него человеком, потерю которого он, Тимофей Степанович, не в силах был бы перенести...

Во ржи, совсем близко, звонко, как золотая труба, запел перепел, и старик подумал о том, что надо, наконец, скосить рожь...

Так, то забываясь в коротком сне, то кряхтя и ворочаясь с боку на бок, он промаялся всю ночь, а на рассвете поднялся, распахнул дверь и,