Остров на Луне - Уильям Блейк

— Но я имел в ви-виду, — начал заикаться Арадобо, — я-я-я не мог так ду-думать. Че-че-честное слово! Сэр, я думал, что вы с-с-сами скажете мне, как это б-б-было.

Тогда Угол Тупинг почесал подбородок и сказал:

— Всякий раз, когда вы думаете, Арадобо, думайте про себя.

— Про кого, сэр? — переспросил Арадобо.

— Всякий раз, когда я думаю, я должен думать про меня? Я так и делаю! — заулыбался он. — Первым делом, когда я думаю, я…

— Тьфу ты, дьявол! — не выдержал Угол Тупинг. — Не будьте дураком!

В этот момент Тилли Лалли взял со стола квадрант и спросил:

— Для чего эта хитрая штука? Это, случайно, не солнечные часы?

— Да, — ответил Рамкинс, — но они сломаны.

В этот момент вошли три философа, и над собранием нависла темнота.

— Ну что, — мрачно произнёс Эпикуреец, — может, выпьем рома с водой и удавим этих математиков? Эй, Арадобо, скажи что-нибудь!

И Арадобо забормотал:

— Ко-когда я только начал дудумать, я сперва решил, что Чаттертон был знамя-нитий ломанист, ведунист, писгоник, свинограф и шляпограф. Первым делом я подумал, что он ел очень мало, а это опасно. Он спал очень мало, а потому его свалила чихотка и эта, как она называется? Корячка, что ли? Ну, в общем, он заболел и умер.

Постепенно кабинет заполнялся остальными персонажами этой книги, и никто ничего не мог добавить к вышесказанному.

Глава 6 [О хирургии]

Все разошлись по домам, в кабинете остались только философы. Соскинс спросил:

— Как по-вашему, стихи Пиндара лучше, чем живопись Джотто?

— У Плутарха нет ничего о Джотто, — ответил Глоткинс.

— Но, — возразил Жвачкинс, — Джотто был итальянец.

— Прекрасно, но это ничего не доказывает, — заметил Соскинс.

— Плутарх был мерзкий и невежественный молокосос, — заявил Жвачкинс. — Ненавижу ваших подлых мошенников. Вот Арадобо через какие-нибудь десять или двенадцать лет станет гораздо более гениальной личностью.

— О да, — согласился Пифагореец, — Арадобо обещает быть неглупым малым.

— Я вообще считаю, — продолжал Жвачкинс, — что из любого набитого дурака можно сделать умника, если только правильно его воспитывать.

— Катитесь ко всем чертям с вашими рассуждениями! — воскликнул Эпикуреец. — Терпеть не могу рассуждения и всегда полагаюсь только на интуицию.

— И всё же, — добавил Глоткинс, — хотел бы я видеть, как Джек Потрошиттер вспарывает кишки этому Плутарху. Джек понимает в анатомии получше любого грека. Он одним махом всаживает свой хирургический нож по самую рукоять, потом четверть часа копается руками во внутренностях. Он не обращает внимания на вопли пациентов, хотя кричат они изрядно. Он чертыхается, запускает руки всё глубже и глубже и грозит выскрести им все кости изнутри, если они не будут лежать смирно. Какого дьявола валяются эти бездельники в клинике, если они не дают хорошенько себя покромсать!

— Пускай повесится этот твой Джек, — сказал Соскинс, — давайте лучше споём.

И Жвачкинс запел:

— Когда Разврат явился в мир

В желтушечном халате,

С распутницею сей вампир

Зачал дитя в разврате.

Дитя плешивое ползёт

Из чрева греховницы.

«Отныне мой блудливый род

Вовек не истребится!»

Дитяте не давала мать

Ни молока, ни каши,

И грудь пришлось ему сосать

У самого папаши.

Хирург — так звали малыша —

Лелеял мысль о мести,

Как мать, ножом распотроша,

Уложит он на месте.

Преострый нож заносит он

И бьёт её с разгона,

Но, в убиенную влюблён,

Берёт её он в жёны.

Из чрева мёртвой поутру

Родится лихорадка,

«Теперь вовек я не помру! —

Танцует муж вприсядку. —

Для опытов я напложу

Чертей себе на смену.

Сперва цингой их заражу,

Закупорю им вены».

Вот чадо стало опухать,

Отец кричит: «Удача,

Водянку мы открыли, мать,

И мир наш стал богаче!»

Прыщей он срезал кругляшки

В пылу неудержимом,

И поползли из них кишки

Со всем их содержимым.

— Ах, — вздохнул Глоткинс, — вы считаете нас, пифагорейцев, шарлатанами, а мы вас, киников, мошенниками. Я занимаюсь тем, что мне нравится, и кому какое дело до этого! Но при этом я всегда чувствую себя несчастным. Когда я думаю о хирургии, я теряюсь в сомнениях. Я люблю оперировать и потому взялся за это дело. Мой отец, например, делает то, что ему хочется, — и я такой же! Однако боюсь, что придётся мне это дело оставить. Когда одной женщине удаляли саркому, она так визжала, что я почувствовал себя совершенно больным.

Глава 7 [О литературе и живописи]

— Спокойной ночи! — пробормотал Глоткинс.

— Приятных сновидений! — ответили ему два других философа.

Жвачкинс и Соскинс остались вдвоём. Жвачкинс сказал:

— Гомер мне кажется чересчур напыщенным, Шекспир слишком неотёсанным, а Мильтон бесчувственным — их легко обскакать. Чаттертон никогда не был автором этих поэм! Кучка глупцов, помчавшихся в Бристоль! Да если бы я туда поехал, я бы понял это в один момент, но я понял это и так.

— А пусть меня повесят, если в следующем году на Выставке я не заткну их всех за пояс! — заявил вдруг Соскинс. — К чёрту философию! Я не дам за неё и фартинга. Кому она нужна?! Надо доходить до всего интуицией. Клянусь Диаволом, завтра я встану в четыре утра и покажу этому сэру Джошуа, где раки зимуют.

— Не пройдёт и десяти лет, — продолжал гнуть своё Жвачкинс, — и я переплюну этих чёртовых сосунков, это скопище бездарей!

И они отправились спать.

Глава 8 [О счастье и женщинах]

Законодатель Безмен сидел за столом и выписывал цитаты из «Кладбищенских размышлений» Гервея и «Ночных дум» Юнга.

— «Худшее, что он может мне сделать, — это назначить меня констеблем или отобрать мой приход». Ха-Ха!

«О что за сцена, что за маскарад!»

«Мой урожай — лишь поле сорняков!»

Как говаривал Иероним: «Счастье не для нас, бедных рептилий, ползающих по земле». Все говорят: счастье, счастье — такой вещи не существует, хотя каждый и представляет себе счастье, как нечто реальное.

Был горд моряк, когда ветра подули,

Корма и парус в море потонули.

Слаб человек! Но