Проделка в Эрмитаже - Александр Давидович Бренер

протягивая руку,

Где добра полным-полно,

Я, как Ванька политруку,

Крикнул: «Вот мое говно!»

Эрудит тут отшатнулся,

Эрудит губу поджал,

Вмиг на ножках развернулся

И в потёмки убежал.

А толпа чуть загудела,

Стала блеять, стала выть

И – привычное нам дело —

Захотела нас побить.

Ну и что? Сладка поэту

Кровь из лопнувшей губы,

Потому что смысла нету

Жить без буйства и гульбы.

Гнездо

Недавно в городе Бордо

Я видел ласточки гнездо.

Оно лепилось под балконом

Богатого особняка

Каким-то чудом беспардонным,

Как домик негра-бедняка.

Стоял февраль. Ветра сырые

Меня хлестали по щекам,

И ласточек крыла косые

Синь неба стригли где-то там —

Над Чадом или Титикакой…

А здесь – здесь мерзли все собаки.

Мой спутник – умненький французик —

Сказал, что брошено гнездо,

И – прагматичный карапузик —

Мне предложил глотнуть бордо.

Я подчинился и в бистро

Вошёл, чтобы согреть нутро.

Там обыватели сидели,

Творя обычный свой театр,

И на экран в углу глядели:

Футбол – могучий психиатр.

Но я клянусь вам девой Жанной,

Я носом Гоголя клянусь,

Клянусь самой небесной манной

(Я клятв любых не побоюсь):

Гнездо отнюдь не пустовало!

Клянусь, я видел это сам:

Там ласточка зазимовала —

В Бордо, где место только псам!

Аскет

Город Рим стоит на семи холмах.

В катакомбах под ними сидит монах.

Он говном от макушки до пят пропах.

Его имя Джорджио, он – аскет,

Он пердит и срёт уже сорок лет.

«Еретик!» – говорит о нём целый свет.

Римский папа аскета не признаёт,

Говорит, что Джорджио – идиот,

Но монах-то считает наоборот.

Кардиналы врут, что он копрофил,

Ему вход в музеи префект запретил,

Пресса брешет, что воздух он отравил

В Риме. Но аскету на это насрать!

Он монах, но философ, аскет, но блядь.

Это сложно, но всё же можно понять.

Он учит, что сущее есть говно,

Но что пуще всего в головах оно

И что следует выбить из бочки дно,

То есть просто срочно открыть окно,

Чтобы было не только внутри полно,

Но чтоб было узреть народу дано!

Что узреть? Что есть говно и говно!

И что застопорилось веретено…

В общем, это темно и смешно.

Власть препятствует монаху во всём.

Сперва посадили в психический дом,

Но он проповедовал психам говном.

Тогда его бросили мыться в Тибр,

Но он там вопил как распятый тигр

И вновь обосрался средь пыточных игр.

Тут они стали над ним хохотать,

Сказали, что может он вечно так срать —

Вниманье не будет никто обращать.

И Джорджио в катакомбы утёк.

Никто его больше видеть не мог.

Исчез, будто Бог или единорог.

Но время от времени на холмах

Вечного Города – где-то в кустах,

А то даже на мраморных головах

Статуй мыслителей и королей

Громоздятся плоды безумных идей

Аскета. Неужели жив Бармалей?

Засранец Джорджио, кто же ты, друг?

Мессия? Мудрец? Или, может быть, crook?

Из катакомб доносится: пук! пук! пук!

Из английской поэзии

Мама и папа, конечно, любя,

Мигом угробят, малютка, тебя:

Страх свой и желчь в твое тельце вольют,

Словно мочу в туалетный сосуд.

В прошлом их тоже согнули в дугу,

Только про это они ни гугу.

Хвостиком машут, на лапки привстав,

Ну а чуть что – друг на друга: гав-гав!

Всех доконали в положенный срок.

Так извлеки, моя детка, урок:

Смойся подальше от этих людей.

И, ради Бога, не делай детей.

Венера

Только закрою глаза —

Сразу являются груди.

Носит такое коза

Там, где козёл – свои муди.

Жопа, как гири, тяжка,

Торс, как тростиночка, тонок,

Так же безлика башка,

Как у волчицы спросонок.

Пуп бесконечно глубок,

Ступни когтисты и узки,

Бьётся, как сердце, лобок

Этой моей трясогузки.

Тычет в меня языком

И подставляет мне жопу.

Кажется, хочет верхом,

Кажется, жаждет галопом…

Волнами ходит хребет,

Бедра ветвисты, как корни…

А вот людей вокруг нет!

Нет ни хозяев, ни дворни!

Только цветы да трава,

Только зелёные кочки,

Только в кустах голова

Фавна без брюк и сорочки…

Где я? На Лысой горе?

Или в индийской легенде?

Или с Алисой в норе?

Или с Лилит мальчик Мендель?

Сам я себе приказал?

Или мне голос был свыше?

Только закрою глаза —

И с облегчением вижу.

На кладбище

Забудьте Вольтера и Жан-Поля Сартра

              Забудьте известных людей.

На кладбище старом в овраге Монмартра

              Старуха скликает зверей.

Зверей? Просто кошек, но уличных кошек.

              Старуха простая? Ага.

Вся в чёрном, платок только в белый горошек,

              И сгорблена словно Яга.

Где косточки грустного Генриха Гейне,

              Где лёгкий Нижинский лежит,

Где кокон Фурье ждет Земли пробужденье —

              Там бабка Яга