Проделка в Эрмитаже - Александр Давидович Бренер

ворожит.

Достанет из старой матерчатой сумки

              Пакеты с весёлой едой,

А кошки, хвосты свои вытянув в струнку,

              Уж мчатся из склепов толпой.

Обсядут бабусю на чёрных надгробьях

              И лапами месят гранит,

A каменный ангел на них исподлобья

              С нежнейшей улыбкой глядит.

Где спят адвокаты, прелаты, магнаты

              И польский беглец Казимир,

Там ведьма и кошки, дики и мохнаты,

              Справляют свой варварский пир.

Вот пир завязался, вот пир уж в разгаре,

              Вот пиру приходит конец.

И в небо Монмартра летят шаривари,

              Чтоб вздрогнул прохожий делец.

О, страшные вопли, о, странные игры,

              О, эти прыжки и шажки!

Могилы тревожат пантеры и тигры,

              А жесты колдуньи легки…

Забудьте Флобера и Жан-Поля Сартра,

              Забудьте великих людей.

Сходите на кладбище возле Монмартра,

              Где бабушка кормит детей.

Artista merda

Мы стояли перед галереей Ивон Ламбер,

Где вершатся судьбы великих карьер.

Там шел вернисаж Джулио Паолини,

Чьи шедевры популярны, как бриоши, ныне.

А мы были без всяких денежных средств,

Но в зените наших духовных детств.

Поэтому мы решили напасть

На Ламбера и Паолини и покуражиться всласть.

Вот проходит каких-нибудь полчаса,

И из галереи выходят два этих пса.

Они направляются в ресторан,

А мы за ними – таков наш план.

Вот они вступают в роскошное здание —

А мы за ними с нашим заданием.

Тут нас встречает метрдотель

И спрашивает: «Какова, господа, ваша цель?»

Мы отвечаем: «Мэтр Паолини

Желает нас видеть на своей половине».

Метрдотель указует на второй этаж,

Где уже пирует маэстро наш.

Мы входим, нам подают шампанское —

Не хуже, чем пивала княгиня Званская.

Мы пьем за бокалом потный бокал,

И вдруг – что такое? Знакомый оскал —

Кенделл Гирс! Ого, он еще потолстел —

Южноафриканский художник, белый, как мел,

Глупый, как Геринг, гнилой, как Содом:

«Не хотите ли сесть за моим столом?»

Мы садимся. Нам приносят салат,

Мы едим его, как волчата зайчат.

А Кенделл спрашивает наше мнение

О батайевской теории жертвоприношения.

Он ловит каждое наше слово,

Будто в воздухе летает золотая подкова.

Тут нам приносят в соусе зверя,

И мы обсуждаем Клоссовского Пьера.

Но вдруг от стола с галеристом Ламбером

Отделяется юноша в галстуке сером.

Он подобен фашисту из фильма Висконти:

Так прекрасен, что лучше его не троньте!

Он снисходит к нам и говорит:

«Наш банкет оскорбляет самый ваш вид!

Вы не приглашены сюда,

Смехотворные псевдогоспода.

Немедленно убирайтесь вон,

А то понесёте тяжелый урон».

А на Кенделла Гирса он лишь посмотрел —

И тот моментально от нас отсел!

Только что было: «Батай да Батай!»

А тут ни с того, ни с сего: bye-bye!

Этакая вот дешёвка и трус —

Южноафриканский художник, шваль, а не туз.

Мы, однако, нацистику говорим:

«Мы наш шоколадный десерт хотим».

Он вспылил: «Тут вашего ничегошеньки нет!»

И схватил свой mobile, как чекист – пистолет.

«Полиция быстро приедет!» – кричит

И принимает торжественный вид.

Полиция? Нам она ни к чему.

Поэтому мы улыбнулись ему

И очень неспешно, как Пруст с Валери,

Направились к близлежащей двери.

На улице, впрочем, мы принялись ждать

Месье Паолини, чтоб фарс доиграть.

Вот он появляется, сыт, как хомяк,

Мы делаем в его сторону шаг —

И орём на его родном языке:

“Artista merda!”

              Он замер, как в столбняке.

“Artista merda!!!”

Тут он спохватился – и нам в ответ:

«Нахалы! Вы кушали мой обед!»

«Нет ничего прекраснее…»

Нет ничего прекраснее

Волосков твоих в жопе рыжих

И нет ничего опаснее,

Чем сожженье Бобура в Париже.

Или: нет ничего прекраснее,

Чем сожженье Бобура в Париже,

И нет ничего опаснее

Волосков твоих в жопе рыжих.

Меж двумя этими целями

В небе ниточка тянется зыбкая,

И с ногами оцепенелыми

Я стою на ней с дикой улыбкою.

«Когда я думаю беспечно…»

Когда я думаю беспечно

О том, поэт я или нет,

То сознаю чистосердечно,

Что никакой я не поэт.

Поэты ходят косяками

И рассуждают об икре,

А я с побитыми боками

Ищу беспамятства в игре.

Бои поэтов – в поле мнений,

А также премий и похвал,

А я считаю, что от прений

Лекарство лучшее – скандал.

Поэты там, где есть издатель

И по возможности аванс,

А я всех этих дел предатель

И презираю даже шанс.

Поэты знают, что поэты

Стихи читают в полный зал,

А я стыжусь, что в морду эту

Или вон в ту не наплевал.

Поэты – куры на яичках —

Высиживают свой успех,

А я – летающая птичка

И какаю на них на всех.

Поэты верят безусловно

В Истории присяжный суд,

А я – что судьи поголовно

Хамят, холопствуют и врут.

Поэты мнят, что вдохновенье

Им открывает третий глаз,

А я свои стихотворенья

Считаю трусостью подчас.

А почему? Да потому что

Я вижу с ясностью простой,

Что драться, драться, драться нужно,

А не болтать с самим собой.

«Вот художник Кабаков…»

Вот художник Кабаков.

У него есть пять подков.