Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

о гостинцах, не заметил, что роняю их. Вид у меня был, безусловно, глупый, я не знал, как выйти из неловкого положения, и… еще раз поздоровался с ней. Не помню, что ответила она на мое приветствие. Торопливо спрятав за пазуху гостинцы, я повернулся и вышел из юрты.

Перед моими глазами стояло лицо девушки, на котором ни летнее солнце, ни дальний путь совершенно не оставили следов, ее блестящие черные глаза, ослепительно белые зубы и тяжелая коса, темнеющая на светло-голубом, выгоревшем на солнце дэле. Я невольно несколько раз оборачивался и смотрел в сторону юрты дяди Доржи, словно надеялся увидеть девушку еще раз. Непонятная радость охватила меня, в душе все будто пело.

Отец и дядя Доржи, привязав жеребенка и усевшись рядом, закурили. Я подсел к ним. Из их разговора я понял, что тесть дяди Доржи приехал, чтобы помочь им перекочевать на новое место, и через месяц они уедут. Задерживаются потому, что, во-первых, тетя Навчи еще не совсем поправилась после родов, и, во-вторых, тесть, страдающий ревматизмом, хотел съездить к горячему источнику, который находится в южной части нашего сомона. И пока тесть не вернется, младшая сестра тети Навчи будет помогать ей в хозяйстве. Меня очень опечалило, что дядя Доржи и тетя Навчи, к которым я искренне привязался, собираются уезжать. Но при мысли о девушке, которую я только что видел в юрте дяди Доржи, меня снова охватила ликующая радость.

Отец повез на завод молоко, дядя Доржи погнал табун кобылиц на пастбище, а я потерянно бродил взад и вперед, не зная, следует ли мне еще раз зайти в юрту дядя Доржи. Так ни на что и не решившись, я отправился домой.

— Сынок, не хочешь ли прилечь отдохнуть? — предложила мне мать.

Но усталости после тревожной ночи как не бывало, и я, присев на отцовскую кровать, отрицательно покачал головой. Ко мне тут же подскочил Сурэн и, протягивая ладошки, запел:

— Сорока дала, ворона дала.

Я отдал ему все сладости, которыми угостила меня тетя Навчи.

Душа моя не находила покоя, я не знал, чем заняться. Выпил две большие чашки кумыса, починил разорвавшиеся путы, но в голове стучала одна и та же мысль: «А может, все-таки пойти к дяде Доржи?»

Настало время доить кобылиц. Так как наши хозяйства объединились (всего у нас было двенадцать кобылиц), стало обычным — кто первый выйдет доить, тот забирает и подойники соседа.

Вошел дядя Доржи, взял подойники, как обычно стоящие рядом с бурдюком, и вышел. Я очнулся, вскочил и выбежал за ним. И тут взгляд мой наткнулся на толстую черную косу. Держа в руках ведра, девушка медленно шла к коновязи. Я растерялся и обрадовался.

— Дядя Доржи! — отчаянно крикнул я.

Идущий всего в двух шагах впереди дядя Доржи остановился и с удивлением посмотрел на меня. Я стоял, не в силах вымолвить ни слова, потом подошел и молча взял у него ведра.

— Дядя Доржи! Давай лучше я пойду… А вы отдохните… — забормотал я, не глядя на него.

На загорелом лице дяди Доржи мелькнула добродушная улыбка. Он похлопал меня по спине и, лукаво подмигнув, сказал:

— Ну иди, иди. А я вернусь.

Как глупо все получилось: дядя Доржи сразу разгадал мои мысли. Теперь, конечно, все расскажет тете Навчи. А та передаст матери, мать — отцу, я был в смятении.

Да, дядя Доржи сразу понял, что со мной творится, хотя сам я этого еще не осознал. Но как только мои глаза встретились с глазами девушки, которая, поставив у коновязи ведра, обернулась ко мне, я забыл обо всем и бросился к ней.

— Доить кобылиц вы будете?

Девушка лукаво улыбнулась, яркий румянец, как заря вспыхнувший на ее лице, сделал ее еще прекрасней.

— Да, я, — тихо ответила она.

Держа жеребенка, я лихорадочно думал, с чего начать разговор, о чем бы ее спросить… И вот тут-то прибежал Сурэн, он закричал, что хочет посмотреть, как доит кобылиц новая старшая сестра. Он без умолку трещал, как кузнечик.

— Братишка! Смотри, телята пошли к коровам. Возьми-ка моего коня и верни их, — приказал ему я. Сурэн поморщился, ему вовсе не хотелось уходить.

— Когда вы подоите двух кобылиц, тогда и пойду, — сказал он.

— Ну, раз так, я не возьму тебя за ягодами! — пустился я на последнюю хитрость, и мальчик нехотя побрел к коновязи. Девушка, не отрываясь от работы, сочувственно поглядела ему вслед.

— Бедный мальчик! Он ушел только потому, что очень хочет пойти с вами за ягодами. Насильно колодец рыть — воды не пить, — сказала она и рассмеялась.

Я тоже засмеялся.

Так благодаря Сурэну мы разговорились. Я спросил, как ее зовут. Она сказала — Солонго. Она рассказала, что они добирались сюда шесть суток. У нее на родине нет таких гор и рек, как здесь, там куда ни глянешь, везде широкая, бескрайняя степь…

В тот день под предлогом, что в такую жару жеребятам, наверно, очень хочется пить, я семь раз вместо обычных пяти выходил доить кобылиц вместе с Солонго.

Доить в жаркий день кобылиц, без конца отбивающихся от шмелей и слепней, не такое уж приятное занятие, но мне тогда казалось, что лучшей работы и быть не может.

2

Через три дня дядя Доржи поехал проводить тестя к горячему источнику. Мы с Солонго теперь уже были хорошо знакомы. По вечерам Солонго и я иногда играли в кости с тетей Навчи и Сурэном.

С того дня, как я встретил Солонго, душу мою переполняла радость. Работая, я все время что-то напевал и даже старался принарядиться.

Как-то раз мы с Солонго пошли за топливом. По дороге я показал ей домик, который построил из камней, и мы, решив поправить его, стали играть, как дети.

Между нами установилась чудесная дружба, и основой ее было светлое и чистое, почти детское чувство.

Однажды утром я задумал объездить четырехгодовалого жеребенка. Отец и дядя Доржи помогли мне оседлать его. Я натянул поводья, жеребчик стремительно рванулся, пытаясь меня сбросить, но это ему не удалось. Однако радоваться было еще рано, беда ждала меня впереди.

Кони сбрасывают седоков по-разному. Одни бешено кружат на месте, и на таких удержаться бывает очень трудно, другие же мчатся стрелой, и, хотя эта скачка кажется страшнее, усидеть на таком коне легче.

Этот жеребец стремился избавиться от меня вторым способом. Ветер свистел у меня в ушах, но я продолжал сохранять равновесие и был весел и горд собой.

«Солонго, наверно, сейчас смотрит на меня», — подумал я и обернулся.