Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

«Пожалуй, она и в самом деле была хороша в молодости!» — подумал я, глядя на просиявшее лицо старушки и ее заблестевшие глаза.

— Тогда я ни на секунду не задумывалась над словами Юндэна и постаралась обратить все в шутку. — Радость, засветившаяся было на лице Ханды-гуай, тут же погасла. Наступило молчание.

Мне не терпелось услышать продолжение, но я удержался от вопроса и стал ждать, когда Ханда-гуай вновь заговорит.

— В ту пору я была влюблена в одного местного парня. Звали его Гончик. Моим родителям он не нравился и потому мы встречались с ним тайком. И вот, помню, осенним вечером, когда мы с Юндэном загоняли овец, он снова повторил свое предложение, а я, чтобы как-то уйти от разговора, спросила: «А ты смог бы один с караваном верблюдов дойди до Хурдэ?» — «А если смогу, ты будешь рада?» — «Конечно, кому не приятно видеть смелого мужчину!» И вот через несколько дней после этого разговора Юндэн один с караваном в тридцать верблюдов отправился в Хурдэ. А я совершенно забыла про то, что сама толкнула его на это. Гончик посмеивался: «Ишь, храбрец выискался! В такой холод идет один с тридцатью верблюдами! Не иначе как свою погибель ищет…» Смеялась с Гончиком и я… — Старушка замолчала, осторожно потрогала скрюченным пальцем остывший пепел в очаге и, потупив взор, продолжала:

— В то время меня приезжали сватать парни из множества аилов, но родители всем отказывали. И лишь когда меня попросил в жены местный ноён, они были вне себя от радости и тут же дали согласие. Как я ни плакала, как ни отказывалась — ничего не помогало. Тогда я предложила Гончику вместе бежать. «Ну, сбежим мы, а потом куда денемся?» — «А если не убежим, конец нашей любви! Разве ты не понимаешь?» — «Бросить дом, имущество, скот, оказаться на чужой стороне. Как мы там будем жить?» — «Проживем! Ведь мы молоды и любим друг друга! Только бежим отсюда!» Но Гончик отказывался бежать. Я не находила себе места, плакала, сердилась и наконец сказала, что покончу с собой. Гончик испугался и неохотно согласился на побег. Но то ли он был неосторожен в разговоре, то ли нерешителен, но так или иначе об этом узнали, посадили его под стражу, а меня под строгий родительский присмотр. Между тем близился день свадьбы. А тут как раз вернулся с караваном Юндэн. Не заходя домой, он пришел прямо ко мне и, влюбленно глядя на меня, протянул гостинцы — завернутые в бумагу леденцы… Посмотрела я на него и ахнула: все лицо обморожено, в ранах… «Вот я и сходил один с караваном в тридцать верблюдов. Ну что, ты рада?» — весь сияя, спросил он. «Ах, Юндэн, на меня свалилось десять тысяч страданий!» — промолвила я и рассказала ему все, как есть. Только что светившееся радостью лицо Юндэна сразу померкло.

«Ханда… и ты действительно любишь Гончика?» — тихо спросил он.

«Да! И мне никто не нужен, кроме него! О, как я несчастна!.. Помоги мне!..» — плакала я.

Юндэн стоял потрясенный. «Ханда, не нужно плакать… я…» Он поднял на меня свои страдающие глаза и долго не отводил их. Лишь потом, вспоминая эти глаза, я поняла, как много они хотели сказать…

Старая женщина уже не вытирала слез.

— К нам подошла его мать. «Идем, сынок, попьешь горячего чаю, а потом договорите… Надо же, так обморозить лицо!» Несколько дней мы не виделись с Юндэном: он сторонился меня. Подошел он ко мне за день до того, как меня должны были везти к жениху. «Это правда, что ты умрешь без Гончика?» — спросил он шепотом. «Я без него жить не могу», — сказала я и заплакала. «А со мной ты не хочешь бежать? Я ведь тоже не могу жить без тебя». — «Без Гончика я никуда не поеду. Если меня силой повезут к жениху, я брошусь вниз с той горы!» — Юндэн крепко сжал мою руку, прерывисто вздохнул и сказал: «Жди меня завтра поздно вечером!..» Что это должно было означать, я не поняла. Вечером следующего дня я стала укладываться спать, как вдруг слышу за юртой какой-то шум. В душе затеплилась надежда. Наскоро собравшись, я подлетела к двери и выбежала наружу. Но, как видно, я это сделала с шумом, потому что в юрте начался переполох. Не теряя времени, я побежала за юрту и увидела там человека, державшего двух коней.

«Садись, да побыстрее! Если поймают, все пропало! За мной погоня!» — Я узнала голос Гончика и вскочила на коня.

Когда из юрты с криками выбежали люди, мы уже пришпоривали коней. Кони были резвые. Гончик летел впереди, я — за ним. Вскоре погоня отстала, а когда наступил рассвет, мы уже были далеко от родных мест. Наш путь продолжался больше десяти суток. Выехав за пределы хошуна, мы нанялись в чужом краю пасти у людей скот. Тем и жили. — Женщина не в силах была продолжать. Немного погодя я снова услышал ее тихий голос: — Освобождая Гончика из-под стражи, Юндэн был ранен — в него стреляли. Умирая, он сказал Гончику: «Я люблю Ханду и хочу, чтобы мои кони домчали вас к счастью». И он дал Гончику двух отличных коней, купленных им на вырученные деньги в Хурдэ…

Как видишь, сынок, я могла познать великую любовь, но не сумела разглядеть ее. Вот и прошла она стороной, оставив мне лишь бесконечную скорбь да имя Юндэна, которое я дала сыну. — По лицу старухи покатились крупные слезы, они стекали по бороздкам морщин и скапливались в уголках рта.

Мне хотелось подробнее расспросить ее о дальнейшей судьбе Гончика, но я не отважился.

Однако Ханда-гуай сумела справиться с волнением:

— Через год после этого я почувствовала, что во мне зарождается новая жизнь. Да только Гончик уже не любил меня: он влюбился в девушку из того аила, куда мы нанялись пасти скот, и вошел зятем в ее дом.

— Негодяй… — не сдержался я.

— Ты не прав, сынок… Это я виновата, что принесла ему в жертву любовь Юндэна. Весь свой век я раскаиваюсь в этом, все время думаю о Юндэне, вижу его, говорю с ним во сне… Как прекрасна любовь! И если ты нашел ее — храни! Помни, что внутренняя красота человека скрыта от глаз… Напиши, сынок, о том, что я тебе поведала. Может, пригодится молодым людям, вступающим в жизнь. Больше мне им нечего сказать… — С этими словами она встала и вышла из юрты.

Вечером старушке неожиданно стало плохо. Ее сын поехал за доктором, а мы все собрались