Сегамегадрайв - Сергей Дедович

миром? Привыкший в каждой жизни проживать все из них высокооктановый маэстро подтекста, хитростью саботировавший крупнейшую секту двуногих идиотов, чтобы установить плюс-минус вайб достополучия и какого-никакого джаза в закоулках многоявленной нейробезвкусицы? Грешащий моральным релятивизмом дипломированный лорд хаоса, низводящий биополитику маниакального антропоцентризма двадцатого века к идее «Раз все мы произошли от обезьяны, то давайте любить друг друга»? Навечно заключённый в моменте архангел ислама, систематически исполняющий желания заказчиков, чтобы свергнуть нейропсихокапитализм и открыть посткапитализм, с помощью магии бога учредив епархию анархии и свэга? Почитающий грибное прежде роботического вождь дикарей, открыто порицающий любое пользование институционального дискурса для валидации структурного насилия?

Или же он всего лишь обычный мелкий продавец змеиного масла и ещё один всемирный чемпион хуйни? Если да, то на какие ещё сотериологические низости он способен?

С такими мыслями я погрузился в тревожный сон. Яркий как дно кастрюли мир с Беверли-Хиллз-домами. Я написал песню и пытался её спеть Маре, но злодей украл драгоценности её мамы. Я его поймал. Я собирал руками драгоценности, и они превращались в битое стекло. Там были древние с руками, покрытыми большими камнями, а если отделить эти камни, то вскрывались язвы. Что-то кралось. Один из них сбросил одежду и кожу, и я увидел среди его мышц живую статуэтку женщины из гладкой тёмной бронзы, с пустым лицом — с отверстием во всё лицо. О, подумал я, О!

* * *

Наутро добрые люди показали мне, что такое янтарная кислота. Янтарная кислота — это спасение. Две таблетки — и через полчаса отступает самое жуткое похмелье.

Мать продала дом, где я вырос, — без моего ведома. Я пришёл посмотреть на него — через забор. Увидел, что дерево, где был мой дом на дереве, спилили. Почувствовал, что спилили меня.

Мне не стоило быть одному, и я пошёл на рейв. Там была тысяча человек и Вера — та, с которой мы впервые переехали в Петербург. Вера катит сиськи в мою сторону, интересуется, какие планы, я отвечаю, что никаких, и еду домой курить траву. Вера пишет мне. Вера хочет приехать. Вера приезжает. Мы ебёмся. Вера сосёт как дьяволица. Когда мы встречались, она так не умела, кто-то её научил. Посткоитальный диалог Вера начинает словами: Ты скучал по мне? Да что за подстава. Я до сих пор счастлив, что ты съебалась из моей жизни. А теперь мы поеблись, и ты мне круто отсосала, и я исповедовал сочные лимончики твоих грудей — это приемлемо, но давай спать.

Женщины иногда возвращаются назад как артефакты, когда реальность завихряется, когда ты не справляешься, когда ты теряешь себя и время и уже не понимаешь, где прошлое, а где будущее. Времени нет, ты посреди нигде, вокруг тебя скользят проекты, новые и старые женщины, бутылки и колёса, порошки и косячки, доктора и менты, заказчики и исполнители, но ничего не меняется — вообще, никогда. Ты уже не понимаешь, когда ты спишь, а когда бодрствуешь, сонные параличи замешивают явь и сон во что-то среднее, гомогенизированное, ты никогда не уверен, что наяву в следующий момент не случится чего-то, что сделает её очередным сонным параличом, и ты проснёшься, чтобы испытывать новую явь, которая потом тоже может оказаться лишь абсурдным REM-видением. Всякая явь — сон, лучше принять это аксиомально, так у тебя есть хоть какие-то шансы непонятно на что. Стылому торфяному болоту материального и якобы колышущих его событий имманентно присуща невозможность даже вспомнить, о чём истосковалась твоя душа, если она у тебя всё ещё имеется. Вечное растворение. Я растворялся в снояви, как шипучая таблетка янтарной кислоты в стакане воды из-под крана, но всё не мог привести к завершению собственную десубъективацию. От меня каждый раз что-то оставалось — что-то, что могло продолжать страдать. В этом и была проблема. Демоны питались страданиями, а я был недостаточно скуп. Как сказал классик: У нас страшная депрессия, и признай, что нам это начинает нравиться.

В мои виски ломом стучит тёмное мутное утро. Вера уже оделась и, наклоняясь ко мне, говорит: Вызови мне такси. Не открывая глаз, шепчу: С хуя ли я должен?

* * *

Лекционная часть ЦИПРа была максимально унылой. Мы просто галдели и пили. Со мной были наши герои меча и магии: Вархаммер и его напарник Ричард, мы должны были зайти в галерею, чтобы совершить финальные приготовления к завтрашнему открытию, и с нами увязались два неизвестных подпитых москвича. Я не хотел их с собой брать, но парни убедили меня, что всё будет нормально. Мы пошли впятером.

Мы должны были закрепить проектор на высоте, под самым потолком. Даже самой высокой лестницы для этого не хватало. Мы поставили лестницу на скамью. Лестница была очень хлипкая, я держал её, Ричард лез вверх, рискуя упасть на меня, вешал проектор. И вешал, и вешал, и вешал…

Я проснулся, чувствуя себя как сбитый олень. Из зеркала с тоской выглядывал бородатый мальчик-бомж. Нужно было монтировать дальше. Двенадцать экранов, тридцать художников и моё уничтожающее похмелье, с которым не справлялись уже никакие дозы янтарной кислоты.

У меня пульт, мне нужно включить все мониторы. Но цифровые черти смеются надо мной: я включаю одно, а загорается другое. Раз за разом. Уже вслух я говорю: Ну пожалуйста! Это не помогает.

Вархаммер интересуется, помню ли я, что было вчера. Я не помню. Он показывает мне на мониторы, которые мы взяли в аренду у Минкульта. Почему их одиннадцать? Сука, почему их одиннадцать?! Ага, вот ещё один — разбитый. Помог один из москвичей, после чего они скрылись. Необязательно быть монстром эмпатии, чтобы почувствовать, что тогда почувствовал я.

Я беру упакованный в коробку ноутбук, аккуратно достаю его, снимаю с него пакет, откладываю ноутбук и начинаю блевать в пакет. Когда у тебя сильное похмелье, в твоей душе нет места сомнению. Ты настоящий человек. Тебе хуёво, но хуйни ты не сделаешь.

Прибегает кто-то с лошадиной дозой янтарной кислоты и литрами минералки. Все меня откачивают. К началу мероприятия я уже на ногах. У меня нет выбора.

«Мореприятие, или Лестиваль» — так мы назвали событие. На уже одиннадцати мониторах видеоарты художников из разных стран, а рядом наушники, транслирующие в прямом эфире звук с рекордеров, установленных по всему миру. Где-то звук леса до начала пожара. Где-то шоссе с ещё не автопилотируемыми грузовиками. Где-то море с русалками-мегалодонами. Ты перемещаешься по выставке, теряясь