Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

- Только я вас прекрасно понимаю и очень вам сочувствую, - вставил священник.

- Вот почему я и пошёл вас послушать, - продолжал лавочник. - Что бы там ни бы­ло, повели вы себя смело, а смелость нравится всем, - усмехнувшись добавил он, и от бе­лозубой улыбки вокруг глаз и по щекам разбежались весёлые морщинки, смахнувшие все следы тревоги с сияющего добродушием лица.

- Тогда вам уже известно, на какую помощь я способен, мистер Дрю. Я готов, как могу, вам посочувствовать, не более и не менее. Я и сам сущий дилетант и новичок на пу­тях праведности. Это не вам у меня, а мне надо у вас учиться!

- Так ведь этим-то вы и хороши! - уж простите меня за такую дерзость, сэр, - тор­жествующе воскликнул лавочник. - Вроде, вы ничему нас и не учите, да только из-за ва­ших слов нам потом так не по себе, что мы всю неделю спрашиваем себя, как следует по­ступать. До прошлого воскресенья я всегда считал себя честным человеком. Нет, пожа­луй, не так: правильнее будет сказать, что я всегда считал себя достаточно честным че­ловеком. Но теперь я уже так не думаю - и всё из-за вас! В воскресенье вы спросили, и особенно тех из нас, кто занимается торговлей: «Поступаете ли вы со своими ближними так, как хотели бы, чтобы другие поступали с вами? И если нет, то как Господь христиан сможет узнать в вас Своих учеников?» Раньше-то я вообще не сомневался, что я христиа­нин. Вы, наверное, не поверите - сейчас я и сам не знаю, что об этом думать - но когда-то я более-менее убедил себя, что прошёл через все необходимые шаги рождения свыше, и уже давно принадлежу к христианской церкви, правда не к англиканской, а к церкви дис- сентеров[30], потому что там, - уж не знаю, правильно это или нет, но только, по-моему, в этом и есть самое важное отличие - для того, чтобы подходить к причастию, человек дол­жен лично исповедать свою веру и явно показать всем, что он действительно обратился. Сам я считал, что давным-давно показал всё, что нужно, и, к стыду своему, уже много лет служу в нашей общине дьяконом. Ну, этому скоро конец! Однако я отвлёкся. Знали бы вы, как я возмутился, когда вы с кафедры призвали нас спросить себя, христиане мы или нет! В конце концов, разве я не исповедал свою веру в. Нет, лучше не буду сейчас зале­зать в богословие - я и без этого пёкся о нём куда больше, чем нужно. Довольно будет сказать, что теперь вместо того, чтобы проверять себя доктринами богословов, мне при­шлось проверить себя словами Господа: ведь Он всё равно самый лучший богослов, вер­но? В общем, прямо там, в церкви, я решил посмотреть, поступаю ли я с ближними точно так же, как хотел бы, чтобы они поступали со мной. Только ничего у меня не вышло; я и так, и этак старался применить всё это к себе, только без толку. В общем, пока я раздумы­вал, глянь - а вас уже нет: я даже не заметил, как проповедь кончилась.

Уж не знаю, из-за ваших это слов или нет, только на следующий день (то есть полу­чается, что вчера) как раз, когда в лавке была миссис Рамшорн, мне в голову вдруг при­шла мысль: а что бы делал Иисус Христос, будь он не плотником, а лавочником? В об­щем, проводил я миссис Рамшорн и поднялся к себе немного подумать. Сперва я прики­нул, что для начала было бы неплохо узнать, каким Он был плотником. Только в Писании ничего об этом не сказано, я так ничего и не придумал и потому решил снова поразмыс­лить над тем что мне пришло в голову: что бы Он делал, если бы был мануфактурщиком? И знаете, что странно? Об этом мне было думать гораздо легче, чем о плотницком деле, и у меня тут же начали появляться кое-какие мысли - и не просто мысли, а самые что ни на есть чёткие и решительные ответы насчёт того, в чём я сомневался.

- Встреча с идеалом пробудила идеал внутри вас, - задумчиво произнёс Уингфолд.

- Ну, насчёт этого я не знаю, - откликнулся мистер Дрю, - но чем больше я думал, тем больше становился собой недоволен. Одним словом, я решил, что либо всё как следу­ет исправлю, либо совсем брошу торговать.

- Только вряд ли это можно будет назвать победой, - заметил Уингфолд.

- Вот именно; и без боя я не сдамся, уж это я вам обещаю. В тот же день после обеда я случайно услышал, как один из моих молодцов уговаривает старушку крестьянку купить что-то совершенно ей ненужное. Тогда я созвал всех своих приказчиков и сказал им, что если ещё хоть раз услышу них что-нибудь подобное, сразу же уволю. Только потом я ещё поразмыслил и понял, что с таким расплывчатым законом жить трудно. К несчастью, я сам совсем недавно пообещал платить им проценты с каждой покупки - вот они и стара­ются, продают! Ну, это-то исправить легко, я немедленно всё это отменю. Только жаль, что закон просто велит нам поступать с ближними, как с самими собой, а не раскладывает подробно, как и что делать!

- Может, во внешнем законе не будет такой нужды, если внутри станет больше све­та? - предположил Уингфолд.

- Тут пока сам не попробуешь, не узнаешь! - ответил лавочник с улыбкой, но тут же вновь посерьёзнел и продолжал. - И потом, что делать с прибылями? Сколько забирать себе? Поступать, как все, и всегда смотреть только на то, как обстоят дела на рынке? Если самому мне случилось купить товар подешевле, должен ли я и покупателям своим делать скидку побольше? И ещё: ведь я продаю товары оптом маленьким деревенским лавочкам; если я вдруг узнаю, что одна из них вот-вот разорится, имею ли я право требовать от хо­зяина свои деньги в ущерб остальным кредиторам? Видите, сэр, сколько всяких вопросов?

- Тут я вам не помощник, - повторил Уингфолд. - Ещё, чего доброго, по неведению назову нечестным то, что на самом деле правильно, и наоборот. Однако последнее время я начинаю осознавать, что для того, чтобы поступать с ближним по справедливости, мы должны любить его, как самих себя. Правда, в этих