Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

чердачная каморка, нарядно сиявшая белизной. Люди, мало знавшие Рейчел, могли бы сказать, что эта комнатка походила на её жизнь, бесцветную, но светлую в своей невинно­сти и покое. Стены были выбелены, непокрытый пол из старых сосновых досок был вы­скоблен чуть ли не добела, занавески и постель сверкали кипенной белизной, покрывало тоже было белым - таким же белым, как и лицо, с улыбкой глядевшее на Уингфолда с ни­зенькой белой подушки. И хотя лицо это было хорошо ему знакомо, сейчас он чуть было не вздрогнул, увидев его: таким удивительно прекрасным оно было в своём долготерпе­нии. Всё уродливое пряталось под покрывалом; горбатое тельце Рейчел покоилось в мо­гиле её постели, а воскресшая душа смотрела в глаза священнику со всем изяществом женственности.

- Я не могу подать вам руку, - проговорила Рейчел с улыбкой, когда Уингфолд, чув­ствуя себя Моисеем, только что снявшим свои сандалии, тихонько подошёл к ней. - Она так болит, что мне её не поднять.

Священник почтительно поклонился и уселся на стул возле кровати, как настоящий утешитель, не говоря ни слова.

- Не печальтесь за меня, мистер Уингфолд, - наконец сказала Рейчел своим милым, ласковым голосом. - Бедняжка-карлица, как называют меня здешние ребятишки, вовсе не нуждается в жалости. Вы даже не представляете, как мне хорошо, когда я лежу здесь, зная, что дядя совсем рядом и придёт ко мне по первому зову. А кроме него есть Тот, Кто

ещё ближе ко мне, - добавила она совсем тихо, почти шёпотом. - Его и звать не надо. Я принадлежу Ему, и Он волен делать со мной всё, что Ему угодно. Иногда, когда я вот так лежу и не могу пошевелиться, мне кажется, будто я овечка, связанная по рукам и ногам - или, вернее, со связанными ногами: какие же у овечки руки? - весело рассмеявшись, по­правилась она, - и лежу на жертвеннике - то есть на постели, - сгорая в пламени жизни, поглощающем смертное тело, и в его огненных языках сердцем, душой и чувствами подымаюсь к великому Отцу. Да что это я, всё о себе и о себе! Простите меня, мистер Уингфолд! Просто у вас был такой несчастный вид. Я сразу поняла, что ваше доброе сердце печалится из-за меня. И всё равно, не нужно было мне так разглагольствовать. Правда, простите меня! Мне очень стыдно.

- Напротив, я безмерно признателен за то, что вы почтили меня своей откровенно­стью, - возразил Уингфолд. - Радостно видеть, что страдания совсем не обязательно де­лают человека несчастным. Я тоже был бы не против пострадать, мисс Полварт, если бы вместе со страданиями мне был дарован такой же покой.

- Иногда мне бывает не по себе, - откликнулась она, - но чаще всего я действитель­но спокойна, а порой даже слишком счастлива для слов . Как вы думаете, мистер Уинг­фолд, что сказали бы те люди, о которых вы с дядей говорили на днях? Что все мои мыс­ли, и приятные, и болезненные, одинаково порождены вибрациями в моём мозгу?

- Несомненно. Наверное, они сказали бы, что приятные мысли - это плод нормаль­ной мозговой деятельности, а неприятные - свидетельство какого-то сбоя. Но и у тех, и у других должен быть один и тот же источник. А что скажете вы? Что вышними сферами порождены только приятные мысли, а неприятные обладают чисто физической природой?

Накануне вечером головная боль и уныние подтолкнули Уингфолда на подобные размышления.

- Ах, вот вы о чём! - сказала девушка. - Понятно. Нет. Есть грустные думы, кото­рых, когда они приходят в должное время, мне ни за что не хотелось бы лишиться: ведь их благое влияние останется со мной всегда. В свой срок они лучше сотни счастливых мыс­лей, и корень у них - радость. Но даже если у них чисто физическая природа, разве из это­го следует, что они не от Бога? Ведь Он есть Бог и живых, и умирающих!

- Если Бог есть, мисс Полварт, - со страстным убеждением отозвался Уингфолд, - тогда Он остаётся Богом везде, и без Него не только не родится ни один Шекспир, но и не умрёт ни одна мокрица! Либо в Нём - утоление всех нужд, и Он есть всё во всём, либо Его просто нет.

- Я тоже так думаю - потому что лучше ничего не придумать. Более веской причины у меня нет.

- Если Бог и в самом деле есть, более веской причины и быть не может, - ответил Уингфолд.

Вряд ли мне нужно повторять, что это «если» было для Уингфолда лишь проявлени­ем обыкновенной честности, и он вовсе не стремился поколебать чужую бездумную уве­ренность. В любом случае, его «если» не смогло бы поколебать Рейчел, потому что её уверенность была полна раздумий. Оно также ничуть не поразило её, потому что с перво­го дня она слышала практически всё, о чём дядя говорил со своим новым другом. Вот и сейчас она ничего ему не ответила, потому что никогда не считала себя обязанной развеи­вать сомнения человека, искренне стремящегося к истине, и, поскольку верила сама, ни­когда не считала сомнения вещью дурной и неблагочестивой.

Они немного помолчали.

- Как это, должно быть, чудесно, быть здоровой и крепкой, - наконец сказала Рей­чел. - Я всё время невольно вспоминаю мисс Лингард. Когда я думаю о таких вещах, мне всегда представляется именно она. Ах, какая же она всё-таки красивая и сильная - правда, мистер Уингфолд? И на лошади сидит прямо, как струнка, приятно посмотреть. Пред­ставьте, как выглядела бы в седле я: не иначе, как мешок с картошкой!

Она весело рассмеялась, и на глазах её выступили слёзы.

- Только ведь никто не знает, - продолжала она, словно слёзы эти брызнули только от смеха, хотя на самом деле это было не совсем так, - и мисс Лингард, должно быть, ни­когда бы не поверила, если бы узнала, как мне хорошо, когда я лежу вот так, не в силах пошевелиться. Наверное, здесь действует то, что люди называют законом возмещения. Нет, какое это всё-таки противное слово! Как будто Отец Иисуса Христа действительно пытается чем-то возместить наши изъяны, а не выбирает с самого начала лишь самые лучшие пути для того, чтобы вернуть к Себе домой всех Своих детей, будь они блудными сыновьями или их старшими братьями. Помните, что дядя недавно говорил о снах? - спросила она.

- Да. Мне это показалось весьма разумным, - ответил священник.

-