Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

осталось презренным и презираемым? Неужели нельзя сде­лать мою торговлю христианской? Неужели в храме не найдётся уголка, в котором можно было бы продавать и покупать, не боясь того, что тебя изгонят бичом из верёвок?..

Тут послышались чьи-то шаги. Я поднял голову, увидел нищую солдатку с ребёнком на руках и немедленно разозлился: на неё из-за того, что она застала меня в такой позе, словно я был пьян или в отчаянии, и на себя, что забыл запереть дверь. В такие минуты я часто бываю несправедлив, и резкое слово уже дрожало у меня на губах, как вдруг что-то заставило меня обернуться и посмотреть в сумрачные глубины лавки. В то же мгновение я понял: Бог ждёт, чтобы посмотреть, насколько искренними были мои слова.

Да, да, именно это я и почувствовал; надеюсь, это не дерзость - говорить такое. Бед­няжка явно перепугалась (наверное из-за моего вида и из-за того, как я вскинулся) и, должно быть, подумала, что я выжил из ума. Я немедленно поспешил к ней и выслушал её так, будто она была герцогиней - или нет, не герцогиней, а ангелом Божьим; мне тогда и впрямь показалось, что передо мной ангел. Ей нужен был отрез тёмного ситца в горошек; она углядела его у меня в лавке ещё пару месяцев назад, только денег у неё тогда не было. Я перевернул весь товар, что был на полках, и уже почти отчаялся, но в конце концов всё- таки нашёл именно тот отрез, о котором она так долго мечтала, и ткани в нём как раз хва­тало на платье! Но всё время, пока я его искал, мне чудилось, будто я служу самому Богу или, по крайней мере, делаю что-то по Его слову. Я понимаю, вам всё это может показать­ся нелепым.

- Да что вы! - возразил Уингфолд.

- Вот и хорошо, что нет. А то я немного боялся.

- Даже если бы речь шла о сущем пустяке, я всё равно никогда не назвал бы его нелепостью, - продолжал священник. - Но только бессердечный человек осмелится назвать пустяком желание угодить неимущей женщине, которая, должно быть, раздража­ется куда чаще, чем радуется. Она мечтала об этом платье, и вы не поленились исполнить её мечту. Кто знает, какие ростки это породит в её душе? Даже мне стало лучше из-за то­го, что я услышал эту историю.

- Да, по-моему она была довольна, - задумчиво произнёс мануфактурщик. - А уж как я был доволен - ещё больше неё! И так благодарен ей за то, что она пришла, что и пе­редать нельзя!

- Я начинаю подозревать, - помолчав, заговорил Уингфолд, - что обыденные дела повседневной жизни и есть те самые возвышенные пути, по которым людей достигает небесная закваска. В том, что вы продали этой женщине её ситец, было куда больше под­линно духовного, чем если бы вы, во имя Господне, привели её с собой в церковь и пели с ней из одного сборника.

- Хотя от этого я бы тоже не отказался, будь у меня такая возможность, - сказал ми­стер Дрю. - Вы не подумайте, сэр, что наш пастор плохо проповедует, пусть даже сам я мало чему от него научился. Хоть я безмерно вам обязан, сэр, а всё равно у нас в церкви мне нравится больше, и я думаю, что мы ближе к истинному пути. Перебежчиком мне быть не хочется, и я не собираюсь ради вас оставлять нашего мистера Дрейка. Дьяконом я быть больше не могу, но общину свою не покину.

- И правильно сделаете, - одобрил его Уингфолд. - Пользы от этого никакой, один вред. Я как раз на днях читал, что наш Господь говорил о тех, кто непременно пытался перетащить других на свою сторону. Что ж, прощайте!

Глава 10. Снова дома

Уингфолд вошёл в лавку мануфактурщика в полыхающем зареве летнего заката, но на его плечах сидел бес неверия, и хотя ближе к сердцу священника он подобраться не мог, этого было достаточно, чтобы превратить «царственный свод, выложенный золотой искрой», в «скопленье вонючих и вредных паров»[33] . Когда же Уингфолд вышел, солнце уже опустилось за горизонт, и его великолепие угасло на западном краю неба, но дони­мавший священника бес бесследно исчез, и бурые перья сумерек были не менее прекрас­ны, чем крылья серебристой голубки, вспорхнувшей в небо из каменной громады камин­ных труб.

«Либо Бог есть, и именно в Нём заключена вся совершенная истина и красота, - рас­суждал Уингфолд сам с собой, шагая домой, - либо вся поэзия и искусство - лишь слу­чайно выросший цветок без корня и почвы, возвышающийся над более-менее симметрич­ной грудой камней. Тех, кто не видит красоты в его лепестках и не чувствует аромата его дыхания, вполне удовлетворит такое положение вещей, но тот, чьё сердце при виде его переполняется, непременно решит, что у него всё-таки есть корни и уходят они намного глубже».

Надо сказать, что поиски священника уже успели значительно расширить сферу его сомнений. Однако чем шире поле, тем более вероятность отыскать на нём кротовую нору, и если истина действительно существует, то каждое новое сомнение становится ещё од­ним знаком, указывающим на её обитель. Так рассуждал сам с собой священник, когда, завернув за угол, неожиданно, нос к носу, столкнулся с Джорджем Баскомом.

Молодой адвокат, распрямив статные плечи, с радушной готовностью протянул ему широкую ладонь, и они пожали друг другу руки, что даже в их случае я не могу признать таким уж отъявленным лицемерием, каким считают сию церемонию итальянцы и испан­цы.

- Я так и не поблагодарил вас за ту огромную услугу, которую вы мне оказали, - первым заговорил Уингфолд.

- Весьма рад это слышать. Только.

- Я имею в виду то, что вы открыли мне глаза на моё истинное положение.

- Ах, вот вы о чём! Я не сомневался, что стоит лишь развернуть вас в верном направлении, и вы сами во всём разберётесь. И когда же. то есть. я. Простите, я чуть

было не нарушил все приличия, спросив вас, когда вы собираетесь оставить своё место. Ха-ха!

- Пока не собираюсь, - ответил Уингфолд на этот одновременно заданный и взятый назад вопрос. - Чем глубже я исследую суть дела, тем больше у меня оснований надеяться на то, что мне удастся. э-э. и далее исполнять свои обязанности.

- Неужели?

- Чем дальше я продвигаюсь, тем больше убеждаюсь,