Двое в Лондоне - Лао Шэ

и искренней. Утренняя прогулка по саду не прошла для Ма даром, она наполнила его поэзией. Закончив свою тираду, он с печалью и мольбой взглянул на вдову. Та молча протирала окно. «Сегодня или никогда!» – решительно сказал он себе, сделал два шага вперед и, вытянув дрожащую руку, позвал:

– Миссис Уэндел!!

– Что, господин Ма? – обернулась она, продолжая держаться за подоконник. – Наша история закончилась, не нужно ее вспоминать!

– И все из-за этого кольца? Из-за того, что продавец болтал какие-то глупости?

– Нет, причин много, это было только началом! Когда я вернулась из магазина, я все как следует обдумала и поняла, что препятствий перед нами масса, так что лучше ничего не затевать! Я люблю вас…

– Этого вполне достаточно! Зачем же думать о другом?

– Общество, общество мастерски убивает любовь! Мы, англичане, равны только в политике, а в общественных связях разделены на классы. И браки у нас свободны внутри определенного класса. Если люди обладают сходным общественным положением и состоянием, они могут пожениться, такой брак будет счастливым. А деревенские девушки, выходящие замуж за принцев, встречаются только в сказках да романах. В жизни они никогда не были бы счастливы, этому мешали бы и свет, и обычаи, и привычки, и язык высшего общества, который они не знают! – Вдова вздохнула, машинально мазнула себя тряпкой по носу и продолжала: – А у нас с вами нет классовых препятствий, но есть расовые. Это похлеще, чем классовые! Я долго думала и решила, что мы не можем рисковать. Посмотрите, сватовство Мэри почти наверняка рухнуло! Даже из-за нее я не могу выйти за вас. Если в нее влюбится какой-нибудь парень и узнает, что у нее отчим китаец, он немедленно откажется от нее! С предрассудками бороться безнадежно. Когда вы впервые появились здесь, я тоже думала, что вы какие-то чудовища, потому что все так говорят. Сейчас я знаю, что это неправда, но люди-то не знают! После женитьбы мы должны жить в обществе, но оно в три дня бы нас погубило… Если англичанин женится на иностранке, это еще ничего; общество относится к ней с подозрением, но без ненависти. Если же англичанка выходит за иностранца, все пропало. Вы знаете, что англичане – гордая нация, они не любят, когда их женщины смотрят на сторону, и ненавидят иностранцев, которые покушаются на их женщин! Я часто слышала, что женщины Востока – настоящая драгоценность для семьи: они не интересуются иностранцами и тем более не выходят за них замуж. И англичане хотят видеть своих женщин такими же! Мы с вами не преодолеем этого, не победим расовых предрассудков… Но мы можем навеки остаться добрыми друзьями, только друзьями!

Господин Ма как будто одеревенел и долго не мог вымолвить и слова. Потом тихо спросил:

– Значит, мы можем остаться здесь жить?

– Конечно, мы же добрые друзья! Недавно я сказала Ма Вэю, чтобы вы переезжали, но это я сгоряча! Если бы я действительно хотела вашего отъезда, я уже поторопила бы вас… Конечно, живите здесь! – Она улыбнулась.

Ма Цзэжэнь, понурив голову, сел.

– Я позову вам Наполеона для компании! – заискивающе сказала она и вышла.

Глава пятая

1

В марте лондонское небо неожиданно прояснилось. Деревья, которым уже не мешали облака, как будто подросли, с веток вязов слетала оранжевая чешуя, на ивах повисли желтые сережки, из влажной земли вылезали нежные ростки цветов. Лица людей тоже повеселели. На улицах радостно прыгали собаки, лая на деревья и их тени. Машины начали чаще сигналить, наверное реагируя на цветы и солнечный свет; их голубые выхлопы стали еще голубее. Вывески магазинов сияли всевозможными красками, отражая солнечные лучи. У людей рябило в глазах, но на сердце было приятно.

Несмотря на такую хорошую погоду, у Ивенсов, собравшихся в гостиной, не было видно ни одной улыбки. Пол сидел нахмурившись, с трубкой во рту. Пастор откинулся в кресле и время от времени украдкой поглядывал на жену. В ее ватных волосах, скрученных на затылке, по-прежнему не было ничего весеннего, одни сухие палки. Шея надута, в глазах злобный блеск, борозды около носа глубокие, словно пересохшие рвы.

– Надо непременно вернуть Кэтрин! Я сама пойду к ней! – воскликнула она, кусая губы.

– Тебе неприлично идти, а я больше не пойду! Оставь ее в покое, мама! – так же твердо сказал Пол.

– Если мы ее не вернем, Мэри может подать в суд на Вашингтона, и тогда вся наша семья пропала! Никто не сможет отвертеться! Меня выгонят из миссии, тебя – из банка… Разве у нас хватит сил заткнуть рот газетам? Надо вернуть ее, другого способа нет!

– Раз уж она сбежала с ним, назад ее не заманишь! – с гневом молвил Пол. – Я давно знал, что она эгоистична, упряма и бесстыдна!

– Нечего поносить ее, нечего! Надо думать, что делать. Когда ты ее ругаешь, мое сердце совсем разрывается. С детства я каждый день учила ее библейским заповедям, неусыпно присматривала за ней, так что это я должна ненавидеть ее, а не ты! Но ругань бесполезна, бессмысленна, нужно воспитывать человека любовью! Вот она убежала, а мы обязаны вернуть ее на путь истинный, вразумить ее словом Христа! Лишь бы она согласилась прекратить свое безумное поведение… Я пойду за ней хоть на край света, но найду ее! Уверена, что она сейчас не может быть счастлива: моя дочь обретет счастье только дома, в семье, со мной… Сделать ее счастливой – это мой долг, как бы она передо мной ни провинилась!

Все это миссис Ивенс выпалила словно по шпаргалке, которую она вызубрила наизусть. Глаза ее увлажнились, но чем-то особым, непохожим на слезы.

– Она ни за что не вернется! Если бы мы ее интересовали, она не сбежала бы с этим малым! Делай что хочешь, мама, а я пойду в банк и попрошу послать меня в Индию, Египет, Японию – куда угодно, лишь бы не видеть больше свою милую сестрицу! Если Англия когда-нибудь погибнет, то именно из-за таких эгоистичных людей, не любящих ни семьи, ни родины, ни Бога!

Сказав это, Пол встал и вышел.

Мировая война поколебала не только экономическую основу многих стран, но и сами человеческие идеи. Люди стали по-новому оценивать старую мораль, старые представления, сбрасывать с себя прежние оковы и строить мир, в котором не было бы войн. Брак, семья, религия, политика – все перевернулось и даже почти рухнуло под напором новых идей. Простые люди барахтались в этих волнах и иногда плыли по течению, а