Двое в Лондоне - Лао Шэ

любят, когда газеты пишут о них что-нибудь приятное. Это лучшая реклама! Кто сейчас знает маленькую Мэри? Никто. А если газеты зашумят, она за один день получит несколько сот предложений руки и сердца. У тебя нет ни малейших шансов, так что не занимайся глупостями!

– Ты ее не знаешь, она совсем другая! – твердо сказал Ма Вэй.

– Посмотрим! Тут пахнет и деньгами, и славой, а Мэри не дура. Вашингтон нарушил брачный договор, поэтому закон на ее стороне.

– Выходит, у меня нет никаких надежд? – печально спросил юноша.

Ли Цзыжун замотал головой.

– Я попробую еще раз. Если она снова меня отвергнет, я прекращу свои попытки!

– Ну что ж, и на том спасибо! – без особого удовольствия ответил Ли.

– Послушай, старина, я поговорю не только с ней, но и с отцом – насчет лавки. Если Мэри мне откажет, то мне останется только уехать. Отец не слушается меня: сам ничего не делает, вечно сорит деньгами, а мне надо учиться. Я не могу все время торчать в лавке. Сколько времени терпел, а он даже внимания не обратил. Если я не поговорю с ним начистоту, он так ничего и не поймет!

– Разговор начистоту – это самое лучшее дело! Но… – Ли Цзыжун взглянул на верстовой столб у обочины: – Скоро дойдем, еще полмили. Но уже час дня, где мы будем обедать? Боюсь, что в этом новом городе и столовых нет!

– Ничего, на вокзале наверняка есть харчевня. Выпьем пива, съедим по паре бутербродов, вот и все!

На склоне недалеко от вокзала стоял сосновый бор. Друзья поднялись на склон и начали смотреть оттуда на город-спутник. Между высокими и низкими зданиями вилась сверкающая асфальтовая дорога на Кембридж; по ней, как черные челноки, взад и вперед сновали машины. Погода стояла пасмурная, но тумана не было, поэтому все вдали виднелось вполне отчетливо. Высокие шпили церквей поднимались над деревьями, точно молодые ростки бамбука. Между старым и новым городом зеленели холмы и поля, на которых паслись коровы и овцы. Их стада передвигались будто снежинки, колеблемые ветром. Приятели долго стояли, не в силах оторвать взор. Часы на ближайшей церкви пробили один раз…

С тех пор как Ма Вэй вернулся из города-спутника, он все время хотел поговорить с Мэри, но это никак не удавалось. Однажды вечером миссис Уэндел, сославшись на головную боль, легла спать очень рано, а господин Ма после ужина куда-то скрылся. Мэри сидела одна в гостиной и жаловалась на свои невзгоды Наполеону. Юноша кашлянул за дверью и вошел.

– А, Ма Вэй!

– Да, Мэри, это я. Вы сегодня никуда не пошли? – спросил он, заигрывая с Наполеоном.

– Нет. Вы не могли бы помочь мне?

– Чем именно?

– Скажите, где сейчас живет Вашингтон?

– Я не знаю, ей-богу!

– Не знаете, и ладно, это неважно! – разочарованно протянула она.

– Мэри, – он пододвинулся еще ближе, – Мэри, вы все еще любите Вашингтона? Не хотите дать хотя бы шанс человеку, который действительно любит вас?

– Я ненавижу его! – Она подалась назад. – И всех мужчин ненавижу!

– Но среди мужчин есть и хорошие! – Ма Вэй покраснел от возбуждения, сердце его запрыгало.

Девушка вдруг развеселилась, правда, не очень естественно:

– Вы не могли бы купить бутылку вина? Мы с вами выпьем. А то тоска смертная, я скоро с ума сойду.

– Конечно, куплю. А что бы вы хотели выпить?

– Я ничего не понимаю в вине, лишь бы жгло!

Юноша кивнул, надел шляпу и вышел.

– Ой, Ма Вэй, у меня все лицо горит, потрогай!

Он прикоснулся – лицо действительно было горячим.

– А теперь я тебя потрогаю! – Глаза у Мэри блестели, щеки пылали, как цветы айвы под солнцем.

Он сжал ее руку и весь задрожал, по спине поползла струйка пота. Рука Мэри была мягкой, словно вата; он поднес ее к губам, и она слегка поддалась. Другой рукой он обнял девушку за плечи и привлек к себе. От нее пахнуло жаром. Он ничего не соображал, слышал только биение собственного сердца. Всю свою силу он, казалось, вложил в губы; она тоже крепко обняла его, и они слились воедино. Ее губы были такими горячими, ароматными, мягкими, он впился в них еще сильнее. Глаза ее закрылись, голова откинулась.

Внезапно Мэри открыла глаза и легонько оттолкнула его. Ма Вэй подался назад, чуть не упав. Она налила себе еще бокал и с яростью выпила. Смотреть на нее было страшно. Девушка облизала губы и устремила взор на Ма Вэя:

– Ха-ха! Это ты? А я думала, что Вашингтон! Но ты тоже сгодишься. Поцелуй меня еще раз, вот сюда! – Она подставила щеку.

Юноша в недоумении отступил на шаг:

– Мэри, ты пьяна?

– Я? Нет, это ты пьян! – Она, пошатываясь, приблизилась к нему. – Ты смеешь позорить меня, целовать? Ты?

– Мэри! – Он схватил ее за руку.

Она вырвала и, опустив голову, натужно засмеялась. Постепенно ее смех перешел в рыдания. Наполеон долго смотрел на них и не понимал, что происходит. Вдруг его ушки встали торчком, и он дважды пролаял: это вернулся господин Ма. Увидев молодых людей, Ма-старший оторопел, но вскоре опомнился и рассердился:

– Ма Вэй, что это значит?! Мэри, идите спать!

Юноша, не говоря ни слова, повел ее в спальню. Сердце его будто кололи ножами. Он раскаивался в том, что случайно напоил Мэри, жалел ее и в то же время ненавидел за то, что она не оценила его любовь, жаждал ее мягких, теплых губ, вспоминал, как хорошо ему было всего несколько минут назад… Снова пройдя мимо отца и даже не обратив на него внимания, он поднялся на третий этаж.

Господин Ма рассердился не на шутку. С тех пор как вдова отказала ему, он не знал, на ком выместить свою злость, а тут подворачивался удобный случай. Надо хорошенько задать этому щенку! Он выпил оставшееся вино, еще больше обозлился и пошел наверх. Но сын, не будь дурак, запер дверь изнутри, и Ма Цзэжэню осталось только бессильно топать ногами:

– Ну погоди, Ма Вэй, завтра я поговорю с тобой! Спаивать чужих девушек, да еще лапать их? Есть ли у тебя совесть?! Завтра поговорим!

Юноша не отвечал.

3

Ночь прошла спокойно, и весь гнев господина Ма вышел. Когда он проснулся, ему хотелось лишь завтракать, а о сведении счетов с Ма Вэем он забыл. После завтрака Ма Цзэжэнь вернулся в кабинет, взял свою трубку и никак не ожидал, что сын сам явится к нему. Ма Вэй был нахмуренным, строгим, в глазах – ни малейшей