Двое в Лондоне - Лао Шэ

Видя, что отец весь пылает от гнева и с удовольствием надавал бы ему батогов, Ма Вэй отнюдь не собирался сдаваться. Сегодня они оба ненавидели друг друга и понимали, что это момент решительного объяснения. Их взаимная ярость все росла.

– Отец, – первым заговорил Ма Вэй, – нам надо серьезно потолковать!

– Ладно! – процедил Ма-старший, не выпуская изо рта трубки.

– Сначала о нашей торговле?

– Нет, о чужой девушке! – отпарировал господин Ма, довольный своим остроумием.

Юноша побледнел и холодно сказал:

– Чужой или нашей, а о женщинах нам с тобой лучше не говорить!

Ма Цзэжэнь молча кашлянул и покраснел.

– Так поговорим о торговле?

– «Торговля», «торговля», вечно эта торговля! Как будто я специально для нее родился! – с нетерпением воскликнул господин Ма.

– А почему нельзя о ней упоминать? – выпучил глаза сын. – Мы живем этой торговлей, так что поговорить о ней придется…

– Ах ты, заячье отродье! Еще смеешь на меня глаза пялить, поучать меня? Я твой отец! А лавка моя к тебе отношения не имеет, так что можешь не волноваться! – Господин Ма довольно редко позволял себе ругательства, но сейчас он был уж слишком взбешен.

– Могу не волноваться? Тем лучше! Посмотрим, кто теперь будет заниматься лавкой! Пошел ты!.. – тоже не сдержался Ма Вэн и, толкнув дверь, выбежал.

На улице он огляделся, не зная куда идти. В лавку – значит унизить себя, куда-нибудь еще – значит пропустить целый рабочий день. Нет, придется все-таки пойти в лавку. Отец есть отец, учить его действительно нехорошо, да и лавка фактически принадлежит им обоим. Если она разорится, оба и помрут с голоду. Делать нечего, он не сам придумал себе такого отца!

В огромном Лондоне юноша чувствовал себя страшно одиноким. Из семисот тысяч жителей почти никто не знал его и никто не жалел. Даже отец не понимает его, только ругает! Любви нет, Мэри ее отвергла. Идти некуда, хоть Лондон и славится множеством музеев, картинных галерей, театров, кинотеатров, магазинов, – некуда потому, что не тянет. Всюду тоска, хоть плачь. И все потому, что потерял самое драгоценное для человека – любовь!

Он сидел в лавке, прислушивался к шуму автомобилей на улицах, к бою часов на башне собора Святого Павла и понимал, что он по-прежнему находится в многоголосом городе, но ему было так тоскливо и одиноко, будто он бродил по пустыне Гоби или по необитаемому острову, где живут лишь дикие птицы. Юноша пытался взбодрить себя, подавить свой гнев, вообразить, что он идет на танцы, в театр, кино или на футбол… Проклятая лавка, никак ее не оставить! И никто не поможет ему, даже родной отец! Но порвать с ним нельзя, как бы тот себя ни вел! Все равно не пойдет он ни на танцы, ни в кино, надо работать, как следует учиться, извлечь хотя бы небольшой опыт из своих страданий… Однако думать об этом было легче, чем следовать: взбудораженные чувства подавляли разум; усердно учиться, когда кровь бьет в голову, невозможно.

«Если бы Мэри полюбила меня, если бы я мог каждый день целовать ее, хотя бы раз, брать ее за руку, говорить ласковые слова, я бы все преодолел и в самом деле хорошо бы работал и учился! – думал Ма Вэй. – Я подарил бы ей львиную долю собственного счастья и вдохновения. Может быть, и отец так думает о миссис Уэндел? Но это его проблемы… Бедная Мэри, она тоскует о Вашингтоне точно так же, как я о ней! Увы, любовь всегда неопределенна, бессистемна, а мир – это огромная сеть, из которой тщетно пытаются выпрыгнуть люди. В конце концов они все там и погибают».

Выходит, человечество слабо, его воля бессмысленна? Нет, эта воля велика, она тверже железа и стали! Любой может стать героем, если мечом воли разрубит шелковые путы чувств! Ма Вэй стукнул себя кулаком в грудь. Действовать, действовать, идти вперед. Что такое одиночество? Всего лишь одно из чувств. Что такое слабость? Недостаток воли.

В лавку вошла старуха и спросила, не продается ли у них китайский чай. Юноша с трудом усмехнулся и выпроводил ее. «Ну что это за торговля? Неудивительно, что отец не желает заниматься ею. В антикварную лавку приходят за чаем! Какой здесь, к чертовой матери, чай?.. Вот Ли Цзыжун – настоящий человек. Он видит, перед собой только дело и ничего другого, поэтому и не унывает никогда. Словно лев, он с одинаковым удовольствием ловит и оленя, и зайца, лишь бы поймать что-нибудь. Это подлинный герой, потому что он умеет сам создавать себе окружающий мир. В его мире есть только работа и никаких мечтаний, только мужчины и женщины и никакой слезливой любви, только материя и никаких фантазий. Он всему радуется, поэтому и стал героем!»

Ма Вэй во многом не одобрял Ли Цзыжуна, но все-таки уважал его; хотел ему подражать, однако это не получалось…

– Хэлло, Ма Вэй! – крикнул за окном Александер так, что стекло задребезжало. – А где твой батюшка?

Он вошел, чуть не высадив дверь из петель. Сегодня нос его был особенно красен, а изо рта разило, словно из открытой винной бочки. Одетый в новое красно-серое пальто, он стоял перед Ма Вэем как небольшая гора, озаренная вечерним солнцем.

– Отец не пришел. А что вас интересует? – спросил юноша, протягивая ему руку. Она была не толще одного из пальцев Александера.

– Ладно, тогда передай ему это! – Александер вынул десятифунтовую банкноту. – Он просил меня поставить на двух лошадок, одна из них выиграла, а другая проиграла, вот столько и получилось.

– Отец часто играет на скачках? – встревожился Ма Вэй.

– Не спрашивай! Вы, китайцы, все любите азартные игры! Ты понял мою мысль? Да, кстати, твой батюшка и впрямь хочет жениться на миссис Уэндел? Он тут недавно выпил и сказал мне, что идет покупать обручальные кольца. Это правда?

– Нет, ничего подобного! Как англичанка может выйти за китайца? Вы поняли мою мысль? – довольно резко передразнил его Ма Вэй.

Александер взглянул на него и, разинув рот, захохотал:

– Ну что ж, не женятся так не женятся, их дело! А отец говорил тебе, не собирается ли он сегодня на киностудию?

– Нет. А что ему там делать?

– Ты посмотри, какие китайцы скрытные, ничего друг другу не скажут! Он согласился помочь мне в съемках фильма, сегодня обещал прийти. Пусть не забудет!

Отец стал Ма Вэю еще