Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

Все то, что сегодняшним утром предстало перед ним с ужасающей отчетливостью, он переживал сейчас еще раз как притупленную муку, как почти парализующее мучение, – из-за своей работы. Он низко склонил голову, сидя перед мольбертом. Ему казалось, что он никогда уже не сможет поднять ее. Собственные руки вызывали у него отвращение, он не хотел творить ими. Тот, другой, он умел – Франк Бишоф умел. Его сегодня чествуют, и сердце его пресытилось. «Пресытился, – размышлял Андреас в какой-то бессильной ярости, – он уже пресытился». Он увидел перед собой продолговатое узкое лицо Бишофа с изогнутым носом, чуть длинноватой верхней губой, лицо, благородно обрамленное поседевшей, короткой бородкой клинышком, глаза чуть тускловатые, но поблескивающие в том свете, который никак не мог уловить бедный Андреас. Он всего лишь размышлял, вокруг его рта все морщилось, как будто он ощущал горечь. Бишоф – образец, авторитет. Наверное, он тоже когда-то был охвачен тоской, терзаем сомнениями, беспокойством. Но все-таки нашел себя. Андреас не замечал те спокойные, глубоко въевшиеся черты страдания на этом лице, которые были у глаз и вокруг тонкого, закрытого рта. Он просто не мог их увидеть.

Однако каждая из работ Франка Бишофа вставала у пего перед глазами: «Член городского совета в черном», «Дамы на прогулке», «Портрет матери»... Ранние картины казались ему современными, они были восторженные, печальные и ироничные, пока не созрели и не приняли более сильные, человечные и вместе с тем строгие формы. Его последнее полотно – возможно, самое значительное – было коричневое и неясное в темноте, удивительно строгое, даже суровое в своих простых очертаниях и одновременно зрелое и изысканно юмористичное. С неприязнью и почитанием держал он его перед собой бессильными руками.

Так он сидел. А что если и эта попытка окончится неудачей? Если и эта композиция не будет дышать и жить так, как он уже несколько недель стремится это изобразить?..

Внезапно он закрыл глаза, взор блуждал среди вечернего ландшафта незавершенной картины, закрыл так, что стало немного больно. Да, а что если и это не удастся? У него не было никакой идеи, ничего определенного, даже в общих чертах. Но подспудно он понимал, почему столь благостная улыбка облегчения появилась в выражении его лица. Он хотел, чтобы эта картина послужила началом.

Через открытое окно ветер доносил слабые крики детей, игравших в осеннем саду: Марии Терезы и ее прекрасного принца. Андреас подошел к окну. Посреди луга он увидел сестренку, сидящую на корточках в куче желтой листвы, закрывшую лицо слегка запачканными нежными ручками. Вокруг нее по кругу бегал Петерхен и нараспев декламировал стихотворение. Они играли.

Андреас что-то крикнул им. Мария Тереза убрала руки от лица и рассмеялась, глядя на него. Петерхен остановился. Широко расставив ноги, он

стоял в траве в полосатом матросском костюмчике, со слипшимися волосами, засунув кулаки в карманы. Мария Тереза сидела на корточках посреди луга в алом пиджачке. Солнце светило им прямо в глаза, заставляя жмуриться в его лучах.

Стоя у окна, Андреас размышлял о детях и о том, что Господь уготовал для них. Внезапно ему пришло в голову, что Франк Бишоф будет сегодня ужинать у них дома, по случаю 51-го дня рождения. А с ним его дочь. Сегодня должна была приехать Урсула Бишоф.

За разговором с детьми он принял решение показать ей сегодня свое большое полотно – картину с бородатым Богом. Пусть Урсула скажет, нравится ли ей его картина.

4.

Первыми за столом, разумеется, оказались Петерхен и Мария Тереза. Они уже повязали себе большие белые салфетки, дразнились, обменивались тумаками и щипками, в то время как недовольная горничная осторожно разливала суп по чашкам. Склеившиеся волосы Петерхена были аккуратно расчесаны – так они выглядели нежными, как шелк, как у Марии Терезы. У обоих были чистые руки, немножко поцарапанные после игры в кустах, но все равно привлекательные.

Горничная украсила место господина доктора маленькими красными цветочками в честь дня рождения. Теперь она обходила всех, вздернув нос, и опускала в каждую чашку клецку, так что бульон слегка всплескивался. После она постучала в дверь соседней комнаты и с книксеном пригласила господ к столу.

Не прекращая беседы, в гостиную вошли Франк Бишоф, его дочь Урсула, доктор Магнус и его старшая сестра. Пока все рассаживались, сестра, овдовевшая баронесса Гельдерн, преисполненная любознательности, робко обратилась к Франку Бишофу: «Маэстро, почему вы не отвечаете или еще лучше, не опровергаете то, что направляют против вас молодые литераторы и искусствоведы»? Франк Бишоф ответил тихим, приглушенным голосом, мягко и печально улыбаясь в поседевшую бороду. «Почему я должен защищаться? – обронил он, продолжая есть, – может быть, они правы». Овдовевшая Гельдерн запротестовала: «Я вас умоляю, маэстро! – воскликнула она и, поставив чашку на блюдце, всплеснула руками, – я вас умоляю!» Взгляд Урсулы был обращен к отцу, который ел, опустив голову. Ее взгляд был сумрачен и лишь изредка вспыхивал.

Андреас вошел в комнату с некоторым опозданием. Он слегка покраснел, поклонился Франку Бишофу, тете и Урсуле. Его место было между Урсулой и маленькой Марией Терезой. С мимолетной и беспокойной нежностью он погладил Марию Терезу по голове. Потом начал поспешно есть. Но сестра лукаво погрозила ему и сказала, что после этого ему, собственно говоря, не полагается сладкого. Петерхен, скрывшийся за гигантской салфеткой, звонко хихикнул. Доктор Магнус от души рассмеялся и, глядя на свою дочь, поднял бокал. «За твое здоровье!» – сказал он.

Это был непринужденный, небольшой праздничный обед. Все блюда получились на славу. Горничная подавала с недовольным видом, но тактично. Овдовевшая баронесса, которая когда-то жила в хороших, почти блестящих условиях и на публике делала мину принцессы, которая никак не возьмет в толк, почему все стало иначе, говорила несколько манерно и многословно, но не без трогательно старомодной изящности фраз. На ее дешевом черном тафтяном платье шелестели желтоватые кружева. Волосы, уже слегка поседевшие, были неестественно уложены и завиты. Вокруг тощей шеи блестели маленькие жемчужины. Она поджала тонкие губы и витиевато сказала: «Вероятно, это отсталость, что мы не способны смириться

с тем, что отвратительное искусство лучше прекрасного. У меня это не укладывается в голове, – призналась она и слабо улыбнулась, – что Густав Малер значительнее, чем мой Мендельсон Бартольди». Вытянутое лицо Франка Бишофа было склонено над тарелкой. Лишь изредка его серый взгляд, понимающий,