Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

но не строгий, поднимался на собеседника. На все вопросы он давал четко сформулированные ответы, точные и мягкие. «Кто возьмется определить, что является прекрасным?» – спросил он скептически, и его взгляд внезапно остановился на увядшем лице баронессы Гельдерн, белый, нежный овал которого все еще не потерял своей прелести. «Я никогда не считал, что создал что-то поистине прекрасное», – добавил он тихо и как будто самому себе. «Но Вы же творили для нас всех! – ревностно произнесла вдова барона и подняла руки так, что зашелестели кружева. – Вы же несомненно великий художник, выдающийся представитель нашего поколения, буржуазной эпохи!» Ее бледное лицо разгорячилось, красные пятна волнения покрыли скулы. А он, великий художник, которого целое поколение признавало и чествовало, внезапно повернул голову в сторону, его взгляд потерялся вдали, в неопределенности, у рта появилась легкая улыбка. «Кто знает, что теперь произойдет?» – сказал он и лишь покачал головой. Андреаса охватил страх, и на лице появилось легкое удивление. В этих мыслях был тот же самый вопрос, что и в его собственных. Спокойный взгляд Урсулы переходил с одного на другого медленно и изучающе: то на Андреаса, то на отца. Оба сидели, потупив глаза.

После жаркого Франк Бишоф постучал по бокалу и произнес небольшую речь. «Мой дорогой друг, – обратился он к доктору Магнусу, говоря при этом тихо, но отчетливо проговаривая конечные слоги, – уже год назад я говорил в твою честь, когда ты отмечал свое пятидесятилетие. А если припомнить, как часто ты упоминал меня в своих тостах – по радостным или серьезным поводам, то у меня возникает ощущение, будто мы с тобой два старых господина, которым не осталось в этой жизни ничего, кроме как чествовать друг друга, чтобы было что праздновать». Франк Бишоф улыбнулся, но на этой улыбке остановился мрачный взгляд его дочери. От такого самоуничижения мировой знаменитости баронесса Гельдерн в удивлении, смешанном с ужасом, затрясла головой, а Андреас слушал, не поднимая глаз. «Дорогой друг, – мягко продолжал выступающий, – мы не отвергаем сегодня привязанности тех, кто молод и несмотря на это близок нам, мы не отрекаемся от наших детей. Но между нами лежит так много, а молодость должна идти дальше. Даже если обе стороны предпримут все усилия для того, чтобы понять друг друга, все равно придет день, когда они все отрекутся от нас. Поэтому, наверно, так и должно быть: хотя бы пара стариков должна еще понимать друг друга, чтобы не оставаться в этом большом мире непонятым никем. У нас было столько общего: первая любовь – соседская девочка, наши матери болтали вместе, бегая по магазинам. И наших дорогих жен, которых Господь призвал к себе, соединяла сердечная дружба. Даже если бы нас ничего больше не связывало, то уже ради них мы никогда не позабыли бы друг друга. Я хотел бы произнести тост еще и на твое семидесятилетие, Георг Пауль, а когда я стану весь сморщенный и всеми забытый, то на мое восьмидесятилетие ты тоже должен будешь поднять бокал вина». Все чокались друг с другом, обмениваясь теплыми взглядами. Среди всего этого сердечного смятения Андреаса занимала лишь одна мысль: он назвал отца по имени – как странно – он сказал ему «Георг Пауль».

Глаза отца стали влажными. Он несколько раз через весь стол спросил Марию Терезу: «Ты все поняла, моя девочка? Ты тоже все хорошо поняла?» И Мария Тереза смеялась в ответ. Петерхен, почти задушенный своей огромной салфеткой, тоже обрел необычно серьезный вид и глядел удивленно. Так удивительно говорил господин, так тихо и печально, и в то же время с улыбкой. Овдовевшая Гельдерп аплодировала высоко поднятыми нежными руками, как в театре. «Как трогательно! – повторяла она шепотом. – Нет, нет, как мило!» Ее платье и кружева тихо шелестели. Вскоре подали торт.

После сладкого, за мокко и сигаретой, доктор Магнус пребывал в приподнятом настроении. Он торжественно сидел и рассказывал истории, которые, несмотря на некоторую затянутость и отсутствие изюминки, вызывали всеобщее веселье. «Фриц и Курт, два настоящих дрезденских уличных мальчишки», – начинал он с несколько сомнительным саксонским акцентом, и его старшая сестра звонко смеялась, как молоденькая девочка, при этом ее сухощавый рот так искажался, что ей приходилось прикрывать его носовым платком.

Неожиданно отец захотел танцевать. Мария Тереза скакала на его коленях, он раскачивал ее уже в такт быстрой мелодии, потом попросил сестру исполнить на рояле небольшой вальс и хотел пригласить фрейлейн Урсулу. Урсула сидела молча и выдыхала сигаретный дым, как будто играла с мыльными пузырями. Но когда друг отца пригласил ее танцевать, она сказала «охотно» и тут же встала.

Он лукаво предложил ей руку, в то время как баронесса, склонив голову, уже играла прелюдию. Несколько скованно доктор закружился с ней по ковру, но Урсула танцевала прекрасно, и ее голова была слегка откинута назад. Для него, по-видимому, было достаточно тяжело вести, на лбу уже выступили капельки пота, но он улыбался.

Франк Бишоф и Андреас стояли у стены и наблюдали. Один раз взрослый художник обернулся к молодому человеку, стоящему рядом: «Над чем вы сейчас работаете, юноша, позвольте полюбопытствовать?» – спросил он, при этом его умные глаза лишь скользнули по лицу Андреаса. Андреас ощутил тупую ярость. «Еще бы мальчиком меня назвал!» – подумал он и сжал зубы. Ответил лишь: «Так, ничего особенного», – и посмотрел на свои туфли. Маэстро отвел от него взгляд. Франк Бишоф наблюдал за танцующими. Андреас мрачно смотрел в землю. Он был одет не по-домашнему, на нем был голубой русского покроя костюм, закрытый до подбородка. Его мягкое лицо было искажено злостью. «С таким же успехом он мог бы и вправду назвать меня мальчиком!» – думал он, глядя в пол. Вдова за роялем играла о Вене и голубом Дунае.

Затем Урсула сказала своему отцу: «Помни, что сегодня вечером ты должен станцевать со мной шимми, доктор Магнус еще не видел, как великолепно я тебя этому научила». Андреасу пришлось на этот раз поработать музыкантом, так как баронессу Гельдерн, учитывая ее принципы и способности, посчитали неподходящей для исполнения шимми. Андреас же, напротив, сидел за роялем как участник русской капеллы, волосы упали ехму на лоб. Словно охваченный гневным энтузиазмом, он начал играть. Под его руками клавиши причитали в глухом ритме: это был шимми удалого меланхолично-воинственного толка. Но затем свыше опустилась мелодия, по-детски умиротворенная, невесомая, легко подпрыгивающая. Она ворковала и хихикала, переходя в бас, который иногда