Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

Но в тот самый миг, когда он, плотно закрыв глаза и подавшись всем телом к благостному полету, был так близок к своей темной родине, из глубины, казалось, раздался мощный голос. Не известно, говорил ли он с ним словами. Но голос, должно быть, довел до него приказ, как протягивают знамя солдату, который собрался принести присягу

Андреас не произнес никакой клятвы. Но он внезапно выпрямился. Его взгляд оторвался от текущей перед ним черной тишины, которая была сама невинность и в то же время искушение, томительное искушение невинностью. Теперь его взгляд, оторвавшийся от темноты, уже уверенно, без колебания, был направлен в даль, находившуюся, казалось, где-то позади ночи. Она была полна приключений, полна наслаждений, опасности и нужды. Андреасу думалось, что она тоже связана с невинностью его любимой родины – чем-то таким, чего он еще не знал и что еще предстояло познать.

Медленно, шаг за шагом, он поднимался вверх по склону, по которому перед этим безвольно скользил вниз. Один раз он все-таки остановился и посмотрел на воду – очень быстро, почти украдкой, с неким беспомощным жестом, который как будто ухватил пустоту Но потом он опять улыбнулся, быть может, самому себе или своему смутному порыву.

Улыбаясь, он карабкался вверх.

7.

Всю ночь напролет он разбирал письма, книги, небольшие, полузабытые весточки из спорного, болезненного и все же легкомысленного периода своей жизни, который завершался в эти часы.

Оставалось только упаковать: кое-что из одежды, пара книг, фотографии. А еще написать два письма, два коротких прощальных письма. Одно для отца, о том, что его не нужно искать и что у него есть деньги на первое время, что он как-нибудь справится и остается с наилучшими пожеланиями, навсегда его верный сын. Строчки были неловко, почти неуклюже составлены – гордо и одновременно нежно, такие письма оставляют гимназисты, которые убегают из дома в Америку. Второе письмо предназначалось Урсуле Бишоф.

Письмо отцу он положил на уже накрытый к завтраку стол, стоявший в еще полутемной комнате. Попрощаться лично было, к сожалению, невозможно. Отец, конечно же, не будет посылать вслед за ним сотрудников исправительного учреждения или приказывать ему вернуться грозными письмами. Отец был добр и умен. Он будет дальше идти своим путем и окончит свои дни в меланхолии. С ним оставалась Мария Тереза, которая была его дитем.

Да, но Марии Терезе он все-таки хотел сказать «до свидания»! Он во что бы то ни стало хотел разбудить ее и сказать, что он должен сейчас уехать.

Он побежал наверх в ее комнату. Его осенило, что вчера вечером он уже был у Марии Терезы, чтобы попрощаться. На этот раз он двигался не так осторожно. Это прощание было более открытого утреннего характера. Пока младшая еще спит в своей кроватке, старший уже приступает к своим проказам: так было всегда.

Он подергал ее за рубашку, пощекотал под подбородком. Она быстро проснулась. «Уже утро?» – спросила она и улыбнулась, хлопая спросонья глазами. А он ей в ответ таким звонким голосом, какого она еще никогда не слышала: «Ты разве не видишь? Небо уже совсем голубое» – и оба засмеялись, глядя вверх, па небо, которое по-утреннему холодное и серо-голубое просвечивало между деревьев в саду.

Потом он сообщил ей, склонившись над кроватью, – быстро, сбивчиво: «Мне нужно сейчас уехать, да, представь себе, в такую рань, надолго – пока на

долго – я еще не знаю, как долго меня не будет». Она уже привстала на колени между подушек. «Ах, – дурашливо сказала она и повернула к нему нежное, как шелк, личико, – маленький Андреас уезжает? Тогда я буду плакать», – она опустила голову, склонилась в наигранной скорбной позе – так нежно и одновременно дразня, как это умеют делать ангелочки. «Передай от меня привет Петерхену, – добавил еще брат и поцеловал ее маленькие теплые ручки, – только не забудь», – и вышел.

Еще пару мгновений Мария Тереза задумчиво всматривалась в светло-серое утро, но потом опять уснула.

Андреас уже был внизу, в саду, но вернулся, побежал вверх по лестнице, на третий этаж, в свою комнату. Он что-то забыл.

Совсем задохнувшись, он оказался наверху. Искал что-то по всем углам, громко сопя, торопливо, смущенно. Наконец, нашел: большую серую тряпку, кусок мешковины и набросил его на свою картину, накрыл им незавершенное изображение Господа, холодное и горестное, стоявшее в утреннем свете. Теперь оно было укрыто, как покойник саваном.

***

Лишь за завтраком Урсула Бишоф обнаружила письмо, которое рано утром оставил для нее Андреас. Слуга сообщил: «Молодой человек сам занес его, я видел из кухонного окна. Он казался очень взволнованным...»

Урсула помедлила одно мгновение, прежде чем вскрыть письмо. В ее глазах был страх, руки тряслись. Но потом все-таки решилась прочесть.

Прочитав его, она еще долго сидела, склонив голову. Лишь когда в комнату вошел отец, Урсула подняла взгляд. «Доброе утро», – сказала она ему и налила чай. Он заметил, что ее глаза были полны слез. Никогда еще он не видел свою дочь плачущей.

Когда она вновь перечитала письмо, то уже смогла улыбнуться. Отец успел заметить эту улыбку, хотя ее лицо было тяжелое и непроницаемое.

Они сидели за столом напротив друг друга – он и она: отец, уже все переживший в своем одиночестве, и его дочь, ожидающая того, который в отчаянии, гордости и печали уехал, чтобы пройти большое испытание.

Так девушка переводила свой взор с отца, смотревшего на нее понимающе, на маленькое письмо, категорично, бесстыдно резко, почти высокомерно написанное, но которое ей так хотелось прижать к губам.

Казалось, ее вымученная улыбка благословляла это письмо и того, кто его написал. Эта улыбка ниспосылала ему благословение, благословение его серьезной игре, благословение на благочестивый танец.

1.

Когда он прибыл в Берлин, был уже вечер и смеркалось. Ему не удалось позвать носильщика, чтобы отдать свой чемодан: как ему показалось, здесь было слишком мало носильщиков относительно большого количества пассажиров. Такая унизительная беготня и взывание к этим мужикам! Поэтому он сам потащил довольно увесистый чемодан к автомобилю. Он шел по перрону, слегка покачиваясь, согнувшись набок под тяжестью багажа. Так он вышел в город.

Андреас опасливо спросил шофера, который строго сидел, облаченный в кожаную куртку, имел бороду, усы, не знает