Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

когда пафос и страдания целой эпохи, целого поколения участвуют в этом процессе тем, что превращают в форму собственное страдание, собственный пафос. У нашей їмолодости вообще нет пафоса, наша молодость трусливо отрекается от страдания и ничего не хочет знать о нем. Что хочешь ты сформировать, Андреас? С твоих картин и набросков все время будет вещать лишь только твоя одинокая душа, и никто не поблагодарит тебя за то, что ты позволяешь ей жаловаться, – никто из стариков и никто из молодых».

Он слушал то, что она говорит, и вновь слышал то, что давно уже знал. Но в ее словах он не находил выхода. Печаль, звучавшая в них, так плотно окутывала его сердце, все его члены, что он не мог шевельнуться.

Она вновь заговорила. «Ты спрашивал, молода ли я, – сказала она, – в твоем вопросе ощущался почти упрек. Я знаю, ты считаешь, что я не вникаю в нашу проблему что я попросту не обращаю на нее внимания, потому что я так верна моему отцу. И это верно: я люблю моего отца больше, чем молодость, у которой ничего нет за душой, кроме шума, даже нет мужества сомневаться. Но мой отец в своем торжественном одиночестве завершил практически все. Возможно, мой отец – герой».

Она говорила как те, кто редко выступает: подробно и четко. Но она еще не заметила, что тот, кому она все это объясняла, больше не слушал ее, а давно отвернулся. Тогда она подошла к нему – при каждом ее движении многочисленные маленькие жемчужины на платье постукивали. «Как мне тебя утешить? – спросила она, подойдя сзади вплотную. – Если бы у меня было хотя бы одно утешение для тебя. Я не вижу для тебя выхода, Андреас, я всего лишь женщина. Должна ли я тебе сегодня сказать, что ты найдешь его? Я не решусь на это, слишком велико смятение. Но я так хочу этого, Андреас, я так этого хочу – ради тебя, ради меня...»

Но он не понял сладкого смысла этого «ради меня», он не ощущал того взгляда, которым она гладила его волосы, затылок. Он сидел, погруженный в свое упрямство, в свою нужду, он сидел в отчаянии и не замечал девушку, склонившуюся над ним. Он услышал лишь: «Я не вижу для тебя выхода...»

Поскольку он не поворачивался к ней, она нежно обхватила его голову руками сзади и наклонилась так, чтобы заглянуть ему в лицо. Из его плотно закрытых глаз безудержно текли слезы, уже все лицо было умыто слезами. Она увидела лик, на который. пожалуй, другой взглянул бы с отвращением, оттолкнув его от себя. Но она спокойно смотрела на него: «Мой любимый Андреас, – сказала она, и каждое слово было так нежно обращено к нему, – не плачь больше – наступит час, и все будет хорошо. Неужели тебя это так задело? Это так тяжело? Мой любимый Андреас...»

Ее лицо было таким же добрым, как у матери, нежным, как у любимой после первой ночи, таинственным, как лицо сестры.

И он прошептал ей, рыдая – бессознательно и не стыдясь как ребенок: «Моя любимая, моя невеста...»

 

6.

 

Андреас тихо вошел в спальню Марии Терезы – он едва решался ступать. Игрушки лежали на полу. Осторожно, чтобы не наступить на что-нибудь, он пробирался между лошадок и коробочек к кровати, в которой она спала.

Окна были прикрыты ставнями, но сквозь щели проникала прохлада и темнота ночи, ведь сами рамы были открыты. На стуле висела ее маленькая одежда: пиджачок, корсаж, вязаные колготки. Здесь же стояли и ее башмачки – їмаленькие башмачки.

Андреас склонился над ней. Острое чувство стыда помешало ему заговорить с ней, спящей, погладить ее или сказать: «Пока!» Он смотрел лишь, как ее голова немного свесилась с подушки и как волосы спадали на ее лоб. И еще как ладошки, нежные и слегка запачканные днем, лежали сложенные улица. И как она дышала.

Он тихонько покинул комнату, спустился по лестнице и вышел из дома. Какой же маленькой была ее одежда на стуле. Это было единственное, что он еще ощущал в этот миг. Целый день она служила своей хозяйке и ведь была для нее вполне подходящей. Она служила ей в ее невинности. А сейчас смиренно ожидала, когда начнется новый день, и она вновь сможет быть полезной своей милой повелительнице.

Так невинен был день этой одежды. Такова была ее мирная ночь.

На улице моросил дождь. Он только сейчас заметил это. На нем не было плаща. Дождь отдавал приглушенным шелестом в тополях, которые стояли – высокие и черные в этой непроглядной ночи. Дорожки были едва различимы.

Внезапно он осознал, какой путь ему предстоит пройти. Он совсем забыл об этом, погрузившись в свои мысли. Но вспомнив, не испугался. Ну, конечно же, он приходил к Марии Терезе попрощаться. Он не остановился, не бросился бежать от страха. Медленно шел дальше под дождем. Его волосы намокли и свисали, вода струилась по лицу. Скоро он оказался у цели. Уже было слышно, как волны реки плескались о каменные берега.

Теперь он бежал вниз по склону, вернее, он отдался на волю ускорения, как катящийся предмет. Вот он уже стоит у реки.

Он не ощущал страха, глядя в ее черное ледяное равномерное течение. Он как-то даже сам удивился этому. Казалось, что его сердце слишком устало, чтобы уловить хоть какое-то чувство, вроде страха или настоящей нужды. Единственное, что он ощущал, – это усталость. Куда еще дальше? Зачем прилагать еще больше усилий? Но чтобы почувствовать страх, тоже требовалось усилие. Почему же нельзя вернуться назад, в эту сладкую невинность, которая текла сейчас перед ним?

Значит, он был слишком слаб, чтобы из хаоса создать форму – форму жизни и форму творения. Он был слишком уставший, чтобы из нужд эпохи и из собственной, единичной нужды, которые тесно переплелись, создать освобождающий образ. Значит, он больше любил невинность этой ночи, чем злое беспокойство времени, а какое время было еще беспокойнее, опаснее, менее невинно, чем наше? Он шел наощупь, в поисках самого себя, запутавшись в невзгодах и грязи, но сейчас он был готов к падению, закрыл глаза, покачиваясь подал корпус вперед, как пьяный, у него больше не было слов в сердце, не было мыслей в голове – слова стали для него грехом, мысли – кощунством. Он не знал ничего, кроме того, что сейчас сладкая, опьяняющая тишина милостиво примет его, невинная,