Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

Во время игры Андреас оглянулся. Урсула танцевала со своим отцом. Андреас надеялся увидеть, как маэстро опозорится в своих попытках современно танцевать. Но тот не без грации ступал по ковру, хотя в его глазах виднелась некоторая озабоченность, скорее даже испуг. Дочь улыбалась ему. Андреас лишь сейчас заметил, какое на ней было чудесное платье, сверху донизу расшитое маленькими жемчужинами, легонько постукивавшими в танце.

Баронесса Гельдерн произнесла из своего кресла: «Должна признаться, меня удивляет, что Франк Бишоф предается подобным негритянским танцам. Именно он, представитель нашего поколения»! Доктор Магнус лишь усмехнулся. В дверях стояли Петерхен и Мария Тереза. Они наблюдали за происходящим серьезно и с благоговением.

Когда танец закончился, Андреас попросил Урсулу подняться с ним наверх. «Я хотел вам кое-что показать», – смущенно сказал он.

Поднимаясь вместе по лестнице, Урсула тихо заметила: «Я вас так мало видела в последнее время». Голос Андреаса прозвучал сзади: «Я работал». Раньше они почти ежедневно были вместе.

Внизу баронесса долго и подробно описывала господам свои стесненные обстоятельства. «Моя дочурка Эльзбет нашла теперь работу машинистки, – сообщала она с прискорбием, – ах, шеф ее, конечно, завалил работой». Кожа вокруг ее тощего рта, на убогой шее, на которой как символ былой роскоши поблескивал жемчуг, слегка подергивалась, и в ее беспокойных глазах читалась нужда целого вымирающего класса.

5.

Андреас отворил дверь в светлую и пустую комнату; где он работал. Выждал мгновение перед тем, как зажечь свет, как будто боялся чего-то. Они стояли у двери в темноте рядом друг с другом, но все же не гак близко, чтобы их руки могли соприкоснуться.

Вдруг стало светло. Ослепленные, они моргали от белого света, который наполнил комнату так неожиданно, словно по мановению волшебной палочки. Картина стояла прямо под лампочкой, немилосердно, неудачно освещенная. Андреас подумал: «Кто ее туда отодвинул?» Коротким приглашающим жестом он указал на нее, но Урсула не обратила внимание на его движение, которое было высокомерным и неуверенным. Она уже стояла и смотрела.

Андреас подумал: так способны смотреть только женщины, склонив голову, абсолютно без сопротивления предавшись созерцанию. «Вот стоит женщина, – пришло в голову Андреасу, и он обрадовался, словно они вообще впервые встретились, – и рассматривает то, что я сделал. Как она смотрит: голова чуть вперед, волосы черные, совсем черные, с красноватым отливом, глаза такие же: черные с таким же блеском. И ее зовут Урсула. Вот она стоит, немного застыв, скорее даже чуть неловко, стоит и смотрит».

Она повернула к нему лицо, но на ее губах не было улыбки. Она стояла перед мольбертом в белом платье, прямо под лампой, с нахмуренными бровями. «Сейчас она должна что-то сказать, проронить хоть слово. Она должна сказать мне, ведь это так много значит для меня. Она ведь столько знает, – бессвязно думал он, – она понимает это даже не рассудком, а телом, вот как она стоит. Она умеет показать голосом, я могу угадать по ее голосу, даже если словами она скажет что-то совсем равнодушное...» И вдруг силы его как будто иссякли под тяжестью этого молчания, он прошел через всю комнату и тяжело сел перед маленьким фортепьяно, коричневатым и незаметным, придвинутым к стене, ожидавшим его, как незаметная маленькая гувернантка ожидает своего воспитанника, чудного и беспокоящего ее.

В этот момент девушка у мольберта проронила первое слово. Оно сорвалось певуче и тяжело, как первая дождевая капля, скользящая по дереву к земле, после того как воздух долгое время был душен и неподвижен. «Да, – сказала девушка, – да, но разве можно в это поверить?» – и она снова повернула к картине свой лик, улыбаясь мягко и смущенно, но так чуждо, что было страшно заговорить с ней. «Если вообще можно во что-то верить, – она подбирала каждое слово и находила его, как, наклоняясь, находят ягоду, – то теперь становишься набожным и удрученным, хотя бы оттого, что смотришь на это».

Тут он заговорил по-мальчишески вспыльчиво, по-детски беззастенчиво, красноречиво и путанно одновременно. «Вы строги, – сказал он. Его глаза были полны слез. – Ваш приговор суров для меня. То, что делает набожным и удрученным, может получиться только из ясности, вы же это знаете. Ваш папа, я в этом уверен, создает то, что полно жизни, что внушает доверие». И его лицо – лицо восемнадцатилетнего, со взглядом, полным слез, лицо, на котором была написана работа мысли, – вновь перекосилось болезненной ненавистью. «И все-таки, – продолжил он и внезапно показал рукой на свою картину, которая, казалось, прислушивалась к его словам, – все-таки, вы должны понимать, в чем я превосхожу вашего отца. Я превосхожу его в том, что он был выразителем, представителем своего времени как художник, но это время, несмотря ни на что, уже прошло, я пока не являюсь выразителем моего времени, моего нового, более благочестивого, более страстного времени, но хочу им стать, поймите меня, хочу когда-нибудь стать им. Вы говорите, что не можете поверить. Но поверьте хотя бы в старание. Вы же тоже молоды», – добавил он внезапно чуть слышно, не решаясь посмотреть на нее, стоявшую так тихо неподалеку.

«Да, – сказала она, уже не глядя ни на него, ни на его картину, а устремив взор в пустоту – мы молоды, верно». Одновременно она дернула плечами, как будто сомневалась в этом. «Но что в нашей молодости?» – продолжила она, и он понял, что она сейчас спокойно растолкует и объяснит все то, что ему со страху привиделось сегодня утром, потому что она была умнее его, и она была женщиной. «Мы же выросли вместе, Андреас, вместе играли и страдали, не зная, куда все это нас приведет. Теперь тебя, словно горячка, охватила мысль, что ты должен все это изобразить.

Наша игра была, пожалуй, полна страстного ожидания, наше страдание было кротким, и, по-видимому, мы думали о себе хуже, чем были на самом деле, когда хотели верить, что окружающее нас – не предчувствие, не сон, мы сами были в этом страдании и в этой игре. Но что в этой нашей молодости, большой, другой молодости? Эх, какие простые пути, казалось, нашла она из этого хаоса, через лабиринт которого мы беспомощно и тоскливо пробирались на ощупь. Немножко спорта, немножко политики – и она уже удовлетворена. Не осознавая всю глубину своего падения, она гордится, что становится такой примитивной, такой бесстрастной, насколько это возможно. Ах, Андреас, форма возникает лишь тогда,