Наша кровь - Хесус Лара

еще лежал в постели, в дом к нему ввалились незваные гости: два полицейских из города. Фортуна заголосила,— ее мужа схватили и поволокли в усадьбу, куда уже согнали всю вчерашнюю компанию. Оттуда мужчин отправили в сельскую тюрьму. Женщины, неся за плечами узелки с едой, плелись сзади, орошая дорогу слезами.

В тюрьме арестованных встретил заместитель префекта собственной персоной. Он обратился к ним с отеческой мягкостью, и бедняки, не привыкшие к такому обращению, разом приободрились. Заместитель префекта назвал это дело пустяковым, но выразил желание узнать, откуда индейцы выкопали «этот куплетец» и кто первый его затянул. Арестованные поверили в искренность начальника и охотно сообщили, что куплет они впервые услыхали в городе много лет назад. Потом дядя Хасу поспешил добавить, что он в тот день хватил лишнего и просто не обратил внимания, кто затянул песню, и, наконец, в песне ведь нет ничего обидного, она как две капли воды похожа на сотни других. Остальные повторили то же самое. Начальник ничего не возразил и распростился с ними с прежней благосклонностью. Их заперли в темный карцер, и день они просидели без пищи, без воды, но на допрос их тоже не вызывали, и к ним никого не пускали, даже жен. Ночью, когда в тюрьме все уснули, их одного за другим выволокли во двор и, не сказав ни слова, жестоко избили. На другой день снова не дали ни пить, ни есть, на допрос тоже не вызывали. Сидя в темном карцере, бедняги говорили о нужде, которую, должно быть, терпят их жены, о голодных ребятишках, наконец о перенесенных побоях. Но никому и в голову не приходило докапываться, кто первым затянул злосчастную песню. Возможно, они не понимали, что песня послужила причиной всех бед, но так или иначе никто не упоминал об этом пустяке. Возможно, сам виновник не был достаточно уверен в своем проступке. Каждый из них знал сотни песен, и никто не мог сказать с достоверностью, кто же был запевалой. А может быть, объединенные чувством солидарности, они не желали взвалить на одного общую вину.

В следующую ночь их избили, пожалуй, еще сильнее, чем накануне. Словно сговорившись, они и на другой день не вспоминали о куплете; день прошел снова без воды, без пищи, без свиданий с родными. На третью ночь за ними пришли раньше обычного и по одному ввели в залитый светом зал. Там за большим столом с распятием, возвышавшимся между двумя горящими лампадами, сидели заместитель префекта и прочие лица. В конце стола пристроился зловещего вида человек, державший в руках толстую железную палку. Первым вошел Туми. Когда он очутился перед распятием, внезапный ужас сковал его. Но затем, собравшись с духом, он ответил на град вопросов то же, что и раньше. Железная палка обрушилась на него, страшные удары посыпались один за другим. Но Туми никого не выдал. Дядя Хасу вошел сразу же после Туми, которого уволокли жандармы. Дядя Хасу смалодушничал и всю вину взвалил на самого себя. Остальные четверо поступили так же. В итоге оказалось пять зачинщиков. Заместитель префекта оправдал пятерку сознавшихся и обвинил Туми. В результате Туми был осужден и отправлен в Чапаре в колонию для преступников, остальных освободили. Но никто из них уже не вернулся на старое место — их участки перешли к помещику.

2

Фортуна с плачем проводила своего мужа в город и поспешила вернуться домой: ведь дети остались на попечении родственницы, которая жила на другом конце деревни.

Однажды на рассвете десятка два самого разношерстного люда двинулись на грузовике в леса Чапаре. Среди арестованных находился и Туми, охваченный страхом перед неизвестностью. У него не было ни малейшего представления о том, куда его везут. Спутники рассказывали о стремительных реках, которые не перейти вброд, о неприступных горах, о непроходимых лесных чащах, о болезнях. Послушать их, не найдется человека, способного вырваться из этого ада. Впрочем, они роняли слова как бы шутя, нароком, с единственной целью позабавиться за счет неопытных новичков.

Грузовик тащился по обрывистым горным склонам почти до вечера. У лесной чащи мотор внезапно заглох. Кое-кто вызвался помочь шоферу, и остаток дня прошел в попытках исправить поломку. Поблизости не оказалось ни одной хижины, и жандармский конвой решил, что все проведут ночь в грузовике. Так и сделали. Люди устроились как могли; кто прикорнул в углу, кто просто прислонился к борту грузовика. Но тут пошел мелкий и частый дождь. Два жандарма укрылись в кабине, а один остался сторожить арестантов.

Рядом с Туми, свесив голову, клевал носом паренек. В пути он не произнес ни слова. По его лицу с мягкими чертами и спокойным взглядом трудно было предположить, что это злодей. Казалось, он искоса наблюдает за уснувшими и особенно за стражником, который громко храпел в углу. Вдруг юноша приподнялся, осторожно спустил вниз за борт пончо и бесшумно скользнул сам. Туми не мог прийти в себя от удивления, что побег совершился с такой легкостью, но потом он невольно задумался над судьбой беглеца и всеми невзгодами, подстерегавшими его в незнакомой девственной чаще. Кругом все спали. Что, если и он попытается? Бедняга вспомнил свою хижину, Фортуну, детей. Никто не сказал ему, сколько времени продлится наказание, но он слышал, что колонию называли адом. А вдруг это и в самом деле так? Что станется с Фортуной и ребятишками, если он погибнет в проклятом аду? Дождь продолжал идти не переставая. Туми, не колеблясь долго, снял с себя пончо, кинул его вниз и сам скользнул за борт машины. Очутившись на земле, он подобрал пончо и, опасаясь, как бы стражник не проснулся и не заметил его исчезновения, стал ползком пробираться по склону к лесу. Потом пустился бежать.

С трудом продирался он в темноте сквозь густую чащу деревьев, лиан и кустарника, стараясь не производить шума. В ужасной борьбе за жизнь он потерял счет времени и не мог сообразить, какое расстояние пройдено. Силы его иссякали, тело ныло, мучила жажда, в душе росла тревога, что новый день застанет его слишком близко от грузовика, и он решил вернуться на шоссе — там можно быстрее бежать. Но найти дорогу было не так-то легко. Вскоре он почувствовал, что идет по ровной местности, спуск кончился, но земля стала мягкой и податливой, и ноги проваливались в нее, как в солому. Он попытался вернуться назад, туда, где почва была тверже, но еще больше запутался. Он уже не мог сообразить, в какой стороне