Рассказы - Георгий Райчев

побежал туда, подгоняемый недобрым предчувствием. В то время, когда он отворял занесенные снегом ворота, что-то черное сильно ударило его по ногам, чуть не повалив, и исчезло в темноте. А в загоне он увидел страшную картину: на земле лежало больше двадцати овец — растерзанных, с перегрызенным горлом.

С этой ночи волк исчез. Прошла зима, наступила новая весна; только молва о нем не угасала, а напротив, разрасталась с каждым днем. Люди рассказывали, что по лесу бродит страшный волк с железным ошейником, коварный и неуловимый, он перехитрял и людей, и собак, нападал на стада посреди бела дня и похищал любое приглянувшееся ему животное. Если собаки вступали в борьбу с ним, их ожидала верная смерть. Так однажды ночью погиб и бесстрашный Каракачан. А чабан Калю проклинал тот день, в который он решился ввести волка в свое стадо.

НА ГОРОДСКОЙ ОКРАИНЕ

Когда-то на окраине столицы в низине между каналом и городскими больницами, к северу — в сторону вокзала и скотобойни — расстилалась широкая открытая поляна, на которую половина города свозила свой мусор. Каждый день с утра до вечера в свежих кучах отбросов рылись бедняки — мужчины, женщины и маленькие дети. Они перерывали их вместе со свиньями, собаками и сотнями ворон и воробьев. Каждый охотился за своей добычей: животные искали пищу, а люди — выброшенное старье, на котором все же можно было заработать немного денег.

Однажды утром, в конце лета, среди этих людей неожиданно появился какой-то странный человек. Это был высокий, крупный мужчина лет под пятьдесят. Одет он был в длинный грязный сюртук, испещренный многочисленными заплатами, и с рукавами, доходящими до локтей. На голове у него была замасленная, должно быть, чужая шляпа, на левой ноге — сапог с наполовину обрезанным голенищем, а на правой — полуботинок без шнурков, одетые на босу ногу. Огромная холщовая сума висела у него на плече, спускаясь ниже колен. Но, несмотря на свое смешное одеяние, этот человек не казался смешным: в лице его было что-то сдержанное, располагающее к себе; оно походило на лицо строгого древнего пустынника. На широких плечах возвышалась крупная голова, обрамленная кудрявыми седеющими волосами, с маленьким правильным кругом плеши на темени. У него был высокий, прорезанный прямыми поперечными морщинами лоб, напоминавший вспаханное поле, широкое, словно высеченное несколькими ударами резца, лицо, обросшее густой и кудрявой бородой, окаймлявшей его подбородок правильным четырехугольником. Прямо взглянув на это лицо, можно было увидеть только нос, квадратную бороду и под крупными грубыми складками век два серых глаза, смотревших тяжело и неподвижно.

Молчаливый, сосредоточенный, не обращая внимания на окружающих людей, он обходил кучи мусора, внимательно осматривал или разрывал их своей длинной пастушьей палкой с железным крюком сверху и кольцом снизу. Все, что он выкапывал из мусора, мигом попадало в его суму: негодная обувь, оторванные подметки, консервные банки, всевозможные железные предметы, — гвозди, подковы — все, все.

К обеду, когда сборище редело, он иногда направлялся в сторону города, но чаще всего располагался тут же неподалеку под пыльными акациями вместе со своим неизменным спутником — огромной лохматой собакой. Оба приятеля укрывались под скудной тенью деревьев, человек вынимал из сумы завалявшиеся ломти хлеба, кусочки недопеченного мяса или луковицу. Он ел медленно, лениво, время от времени подбрасывая куски собаке. После еды они засыпали на голой земле, в пыли; потом исчезали в городе, видимо, для того, чтобы сбыть добычу, а к вечеру пустая сума снова наполнялась.

Кто был этот человек, откуда он взялся? Сначала многие пытались завязать с ним разговор, узнать что-нибудь от него самого, но он упорно молчал, ни на кого не глядя, словно был глух и нем. И скоро у всех сложилось убеждение, что он придурковат — особенно после того, как многие заметили его привязанность к бездомным псам. Завидев их, он останавливался, угощал их и о чем-то подолгу беседовал с ними.

Но вскоре одно происшествие рассеяло сомнения. Однажды под вечер, когда на свалке царило особенное оживление, дети подняли крик:

— Смотрите, овца, овца нашего Скучо! — кричали они со всех сторон.

Окружающие разогнули спины и огляделись: со стороны поляны бежала овца, преследуемая маленьким тощим человечком, который тщетно пытался схватить волочившуюся за ней веревку. Он падал, вставал и продолжал погоню, крича и озлобленно ругаясь тонким, женским голоском. Дети бросились наперерез овце, но она повернула в другую сторону. Там стоял человек с собакой. И вот произошло нечто неожиданное: когда животное поравнялось с ним, он ловко протянул вперед свою палку, и животное сразу остановилось, зацепившись за железный крюк. В ту же минуту подоспел маленький человечек. Ни слова не говоря, он набросился на испуганное животное и повалился с ним на землю, не переставая жестоко бить его по голове и по глазам. Человек, несколько мгновений молча наблюдавший за этой сценой, отбросил свою палку, схватил истязателя за плечи, оттолкнул его в сторону и поднял на ноги овцу. Он присел на корточки, погладил ее по глазам и стал шептать ей что-то.

— Кровопийца, — обернулся он к человечку, который только что поднялся с земли и виновато поглядывал на него. — За что ее бьешь? Разве так ходят за скотиной?

Собравшиеся вокруг люди смотрели и посмеивались:

— Что, Скучо, проучили тебя: «За что бьешь овцу?» — поддразнивал его кое-кто.

Скучо — тщедушный, с маленьким птичьим лицом, обросшим острой рыжевато-красной щетиной, босой и без шапки — виновато поглядывал своими гноящимися глазами на окружающих людей и не знал, что ответить.

— Я… я… — забормотал он, — а почему она убегает, а? Почему убегает? Разорвала веревку, — в сущности, то была не веревка, а связанные одна с другой прогнившие тряпки, которыми овца была привязана за шею, — разорвала веревку и убежала — целый день ищу ее.

— А ты стереги, как пастух, — медленно и мрачно проговорил старик, — на, возьми ее и иди…

Скучо поспешно схватил веревку и потянул ее, но овца, упершись в землю всеми четырьмя ногами, не тронулась с места.

— Подожди! Разве так гонят овцу? Эх, ты… держи посох.

Старик бросил свою палку, поднял задние ноги животного и начал подгонять его — овца быстро побежала вперед. Скучо поднял с земли пастушью палку старика и пошел за ним; собака завершала шествие.

Когда они вышли на поляну, человек выпустил овцу и проговорил, не глядя на спутника:

— Пасись, пасись, Ваклушка…

Он взял палку и, опершись на нее, встал в обычную позу пастуха с широко расставленными ногами, с грустью смотря на овцу, которая стояла опустив голову и тяжело дышала.

Овца Скучо была малорослой, грязной,