Рассказы - Георгий Райчев

— Она, правда, тощая, дядя, больна была, едва спас ее от смерти прошлой весной…

И он рассказал длинную историю о том, как помогал чабанам мясника Марина, как у них заболела овца, как ему подарили ее…

Смеркалось. Скучо достал из-за пояса грязную тряпку с заплесневелыми окурками, предложил их своему спутнику и повел его в корчму Мингуша.

Вдали, у железнодорожных мостов, мерцал тусклый огонек: там была корчма Мингуша — низкая кирпичная постройка, где собирались все окрестные голодранцы: рабочие соседней скотобойни и ближайших огородов, бродяги, кладбищенские нищие, беспризорные дети. Поздно ночью, одурманенные ракией и уже подружившиеся, два горемыки направились в лачугу Скучо, ведя с собой овцу. Собака бежала за ними. Скучо говорил без умолку, а старик молчал. Из многочисленных вопросов, заданных своему спутнику, Скучо получил ответ только на один — зовут его Слави. Теперь почти к каждому слову он прибавлял обращение «бай Слави», стараясь придать своему тонкому детскому голоску как можно больше нежности и ласки. Он успел уже рассказать ему, что он родом из этих мест, что отец его был зажиточным человеком, имел даже собственных овец, которых он пас когда-то; что они разорились, отец умер, а потом умерла и мать.

— Ах, мамаша, мамаша…

Скучо не мог оторваться от воспоминаний о матери. Он рассказал, как она любила его, как добра была к нему, как умерла, и из его воспаленных глаз брызнули обильные слезы, хотя мать умерла больше двадцати лет тому назад! Наконец дошли до лачуги. Скучо и здесь припомнил покойницу: если бы она была жива, как чисто и уютно было бы в его жилище, как она заботилась бы о нем!

— Но ничего, — утешил он себя, — и с тобой мы будем жить дружно, как братья, будем помогать друг другу…

С этой ночи они стали жить вместе в лачуге Скучо. Это была низенькая лачужка, стены которой представляли собой несколько рядов переплетенных ивовых прутьев, прикрытых бурьяном и соломой. Внутри было пусто. Лишь в одном углу валялись порванные соломенные рогожки, куски лошадиной попоны и куча тряпок, заменяющая подушку. А новый жилец не добавил в нее ничего, кроме еще одного вороха тряпок, палки и холщовой сумы.

Так зажили эти двое отвергнутых миром людей. Скучо проводил время в заботах о своей овце. Над этими злополучными существами — им и его овцой — висел какой-то злой рок. В ней он видел смертельного врага, который на каждом шагу стремится напакостить ему. Всю жизнь презираемый другими, битый, руганный, униженный — он видел в ней явного союзника своих оскорбителей и мстил ей со свирепой жестокостью — ей, единственному существу, над которым имел власть. Остальное время он проводил перед входом на кладбище или у кладбищенской церкви: Скучо жил милостыней. Зимой и летом он был там рядом с такими же, как он, оборванцами. Маленький, жалкий, с небритым грязным лицом и гноящимися глазами — он протягивал руку, просил жалобно, нараспев, и всегда ему удавалось тронуть людей. Во время панихид и поминовений нищие, как воробьи, налетали на подносы с освященной кутьей, толкались, переругивались друг с другом и с жадностью проглатывали подслащенное жито.

А старик весь день проводил на свалке. Люди постепенно привыкли к нему. Они видели, как он роется в кучах мусора, мрачный и молчаливый; безучастно смотрели, как он варит тухлое мясо в какой-то ржавой посудине, ест сам, угощает свою собаку и окружающих бездомных псов. Он всегда носил в суме плоскую белую бутылку с ракией, которую доставал время от времени и пил из нее медленными глотками. А потом, опьянев, снимал свой рваный сюртук, вешал его на палку и маршировал взад и вперед от корчмы до холма и обратно, бормоча что-то себе под нос, ругая кого-то и сердито размахивая рукой, или же пел охрипшим голосом.

Порой он застывал на месте, опершись на палку, и стоял так часами — молчаливый, замечтавшийся бог знает о чем. Иногда он наклонялся, собирал мелкие камушки и бросал их то в одну, то в другую сторону, бормоча что-то непонятное. Сначала люди не понимали, что это значит, но вскоре заметили, что он смотрел на разбредшихся по полю овец…

Как-то мимо него проехала подвода с большой деревянной клеткой, из которой доносился собачий вой. Внутри было около двадцати пойманных в городе собак. Старик взял палку и пошел следом за телегой. Несколько молодых работников сопровождали телегу на живодерню. Они остановили ее около корчмы Мингуша и пошли выпить. Старик приблизился к телеге и заглянул внутрь. Собаки в клетке карабкались одна на другую, кусались и визжали с вытаращенными от страха глазами. Старик с жалостью наблюдал за ними несколько минут, потом подошел и открыл клетку. Она мигом опустела: собаки разбежались в разные стороны.

А старик выпрямился, широко распростер руки, торжествуя и любуясь этой картиной. Его лицо просветлело, губы сложились в улыбку, засмеялись глаза, окруженные веселыми морщинками. Но это длилось недолго: в следующее мгновение на него обрушился град ударов. Работники жестоко расправились с ним. Несколько дней подряд в корчме и на скотобойне только и говорили об этом случае. Дети прозвали старика «собачьим царем». Но скоро эта кличка изменилась — его стали называть «Царь Слави». Это прозвище и осталось за ним.

В дождливые дни Царь Слави покидал свалку. Он сидел в корчме Мингуша или уходил на скотобойню. Целыми часами простаивал он там, прислонившись к стене, молчаливый, погруженный в свои мысли. Вокруг кипела лихорадочная работа. Со всех сторон неслись несмолкаемые крики и рев скота. Работа здесь начиналась еще до рассвета, и в эти ранние часы проливалось больше всего крови. Стены оглашались жалобным блеянием и стонами, а затем — шумом падения убитых животных. От теплой крови подымался пар, и в этом кровавом тумане, как страшные приведения, сновали люди, держа окровавленные ножи в окровавленных по локоть руках.

А старик молча смотрел. Он смотрел, как избивают бедных, беззащитных животных, слушал их рев, видел смертельных ужас в их глазах, и сердце его разрывалось от муки и жалости. Почему их уничтожают? Кому нужны, куда отправлялись эти громады мяса? В город? Он видел, как нагружали закрытые повозки, и дрожал от страха. Царь Слави и без того боялся города — его зданий, людских толп. Пугали его трамваи и городской шум, а больше всего — жестокие мальчишки, которые не оставляли в покое ни его самого, ни его собаку. Время от времени он доставал бутылку, отпивал несколько глотков, утирал ладонью свои лохматые усы и