Рассказы - Георгий Райчев

ее проучу — глаза ее бесстыжие выцарапаю! Я пришла сюда, чтобы узнать у Скучо, правда ли, что он видел, как вы с Катой раз ночью обнимались на дворе за корчмой. Они с Царем Слави пьяные лежали у забора и видели тебя… Отвечай, это правда?

Парень смотрел на нее, улыбаясь:

— Врут, не верь им. Зачем я пойду к Кате?..

— Может, и врут… А Марин сегодня обхаживал меня… деньги мне давал… Я их бросила ему в лицо… Вдруг пришел Царь Слави, и он убежал — так все было…

Через несколько минут примиренная пара, оттащив от двери старика, исчезла во мраке.

Дождь шел всю ночь, продолжал моросить и утром — мелкий, осенний дождь. Была пятница — базарный день. Базарная площадь между каналом и железнодорожной линией кишела людьми: еще до рассвета начал стекаться сюда люд из окрестных сел. По размытой дождем дороге вереницы людей и скота двигались к скотобойне. Площадь перед ней была запружена телегами, людьми и стадами овец: одних привели на убой, а других на продажу.

На скотобойне, как обычно, кипела лихорадочная работа. У самого входа в нее на корточках, привалившись спиной к стене и зажав палку между колен, сидел Царь Слави. Шляпа его была надвинута на глаза, с нее медленно стекали капли и падали ему на плечи, на грудь, а он бессмысленно смотрел, как каждую минуту мимо него прогоняли скот.

Посреди общего шума вдруг послышалась громкая перебранка у ворот: разом надрывалось несколько голосов — видно было, что вспыхнула ссора. Крики становились все громче. Многие останавливались и прислушивались, другие, более нетерпеливые, выскакивали посмотреть, что случилось.

Кто-то пришел на скотобойню и сообщил:

— Марин и Казак сцепились — добром это не кончится…

Действительно, Марин и Казак вцепились друг другу в глотку. В это утро Марин присмотрел себе нескольких овец и одного барана, сторговался и пошел за своими работниками, чтобы забрать покупку. Но Казак, которого хозяин иногда посылал закупать скот у крестьян, увидел барана, узнал, кому он принадлежит, повысил цену и взял его. Похоже было, что Казак ищет ссоры, и она не замедлила состояться.

— Баран мой, — кричал Марин, — я его купил…

— Нет, мой, — дерзко и заносчиво отвечал Казак, — я заплатил деньги, он уже мой…

Пришел хозяин Казака, выскочили Куцар и Пранга — насилу вырвали барана. Но Марин не хотел уступать и, собрав своих людей, кинулся на бойню: баран должен принадлежать ему!

Обе группы работали по соседству. Баран был уже приготовлен к убою — связан и положен в ряд. Марин кинулся к нему, схватил его за рога и потащил к своим овцам. Не успел он сделать и нескольких шагов, как кто-то сильно толкнул его в спину. Он упал на колено, но быстро вскочил и обернулся — перед ним стоял покрасневший от гнева Казак. Мясник набросился на него, но в руке парня блеснул нож; Марин схватил поднятую руку парня, однако Казак с силой вырвал ее, и на ладони Марина заалела глубокая рана, брызнула кровь; Казак снова замахнулся, — послышался глухой удар, — и Марин рухнул на спину; нож попал прямо в сердце, хлынувшая кровь смешалась с кровью животных…

Это произошло в несколько мгновений — даже никто не успел вмешаться… Казак перескочил через желоб и бросился к выходу, сжимая в руке нож, готовый к защите. За ним погнались, призывая полицию; со своего поста выскочил сторож и кинулся ему наперерез. Но он был безоружен, и убийца, оттолкнув его, продолжал стремительный бег. Казак был уже в воротах, когда неожиданно сильный удар по локтю заставил его выронить нож. Он попытался поднять его, но второй удар — по голове — повалил его на колени, и в следующий миг его схватили за плечи две сильные руки — руки Царя Слави. Подоспевшие полицейские растолкали людей, схватили убийцу, связали его.

А старик — простоволосый, взлохмаченный, страшный — стоял в стороне и сердито повторял:

— Убийца! Господь с тебя спросит… Господь…

Событие кануло в прошлое. Одного похоронили, другого отвезли в тюрьму, через неделю никто уже не вспоминал о них, и жизнь на скотобойне — трудная, безрадостная, кровавая — пошла своим чередом. Миновал месяц с тех пор. Приближалась зима — лютая, холодная. На краю города над кучами мусора по-прежнему шумело пестрое царство бедняков. Там был и Царь Слави. Закутавшись в свой рваный сюртук, надвинув шапку на глаза, он стоял, опершись на палку, и бессмысленно глядел на божий свет. Со станции доносились неумолчные свистки паровозов, слышалось постукивание колес: время от времени по железнодорожным мостам проносились то в одну, то в другую сторону наполненные пассажирами поезда. Люди высовывали головы из вагонов, некоторые махали руками и платками, что-то кричали и исчезали, унесенные бог знает куда. Горы закрылись мглой, небо было облачным, серым, мутным; только вороны рассекали воздух своими тяжелыми крыльями, каркали и улетали в сторону потемневшего, задымленного города.

Корчма Мингуша была, как всегда, полна посетителей. За эти дни не произошло никаких событий — только издохла овца Скучо. Бедное животное долго боролось с голодом, холодом и невзгодами и, наконец, сложило свои мученические кости. Бессердечные люди смеялись — оплакивал овцу только Скучо, похоронивший ее недалеко от Каракачана. Сердце бедняги надрывалось от горя, когда он видел свежий холмик, и он шел в корчму, просил, чтобы его угостили ракией, и каждому в отдельности рассказывал, как заболела овца, как он ухаживал за ней и в каких мучениях она умерла. Ничего ему не помогало — ни сочувствия, ни утешения. Наконец он и сам слег — от горя — как уверял.

Несколько дней Скучо, закутавшись в свои лохмотья, неподвижно лежал в холодной лачуге. Когда он бывал один, лежал молча, но, заслышав шаги старика, поворачивался к нему лицом и начинал громко стонать, кричать и плакать своим тонким голоском — ослабевший, беспомощный. Царь Слави доставал из сумы корки сухого хлеба и молча совал ему в руки. Но больной почти не дотрагивался до них — не хватало сил.

Однажды старик вернулся рано; на этот раз он был трезв. Увидев его, Скучо, заохав, начал жаловаться и, наконец, видимо, решившись на что-то, проговорил:

— Ах, бай Слави, житца мне хочется… житца… Не могу есть хлеб… — шептал он сквозь слезы. — Вот если бы было немножко житца. Мне бы только пшенички… подслащенной… с орешками… с изюмчиком… Ничего мне больше не нужно — поем и сразу выздоровлю… Знаю, знаю — по ней тоскую — по пшеничке.

— А-а, житца, житца, — передразнил его Царь Слави. — Бай Слави, житца мне хочется… сущий воробей…

Но в голосе старика слышалась ласка. На другой день Царь Слави в первый раз отправился на кладбище. День