Рассказы - Георгий Райчев

был очень холодный, выпал снег, но дувший с Люлина сильный ветер сметал его и вихрем уносил через оголенное поле. Старик дрожал от холода у кладбищенской церкви, терпеливо ожидая похорон.

Он вернулся поздно вечером, совсем окоченевший. Вошел в хижину и начал отряхивать от снега одежду и шапку; сквозь дыры на локтях и на коленях виднелось посиневшее от холода тело. Скучо услышал, что он пришел, и заохал.

— Погоди! — остановил его старик и засунул руку в суму. Он присел на корточки и поставил перед Скучо полную миску жита:

— Ешь, воробей… Житца, житца мне хочется, бай Слави, а? Ешь…

Скучо приподнялся на локтях и стал жадно глотать жито, не зная, как и благодарить старика:

— Да поможет тебе господь, бай Слави, — плакал он счастливыми слезами, — хороший ты человек, хороший… жалостливый. Ты для меня все — ты отец, ты мать… Нет у меня матушки… Я умру, знаю… Пускай! Поднимусь наверх, к ней… С ней вдвоем будем молить царя небесного, чтобы дал тебе жизнь и здоровье… Славный ты человек — милостивый, добрый…

С этого дня старик целую неделю носил жито больному. Днем Царь Слави пропадал, возвращался выпивши уже ночью и ощупью, в темноте, клал перед ним жито. Старик не говорил ни слова, ни о чем не спрашивал его, и Скучо молчал, видимо, смирившийся со всем. Утром Царь Слави выходил рано, погруженный в свои мысли, даже не взглянув на товарища.

Прошло около десяти дней. Как-то утром в корчме Мингуша поднялся шум — пришли дети и принесли весть: они приходили мимо лачуги Царя Слави, увидели, что дверь открыта, заглянули туда и видят — Скучо лежит мертвый!

Бедняга умер, видимо, несколько дней тому назад: он лежал окостеневший, замерзший, с изгрызенными крысами ушами и носом…

Похоронили его. Царь Слави был на погребении, а вечером допоздна засиделся в корчме Мингуша и пропил все свои деньги. К полуночи Мингуш вытолкал его на снег и запер дверь. Старик встал, нащупал свою палку и направился к лачуге. Он едва держался на заледеневшей тропинке — падал, ругался, вставал и шел дальше. Вода в канале подернулась ледяной коркой, под которой слышался ее глухой шум.

Царь Слави с трудом добрался до железнодорожной насыпи и остановился, не в силах подняться наверх по обледеневшей земле. Старик делал несколько шагов вперед и снова спускался вниз. Это обозлило его и, бросив палку, он пополз вверх на четвереньках. Кое-как добрался он до моста, ухватился за железные перила и выпрямился. Злость не проходила; он подпирал головой холодное железо, тяжело дышал и порой выкрикивал бессвязные слова — ругал кого-то.

— А-а, сучка, сучка! — Мой ребенок… Где мой ребенок?.. Повис… навек повис там на веревке. — Чтоб вороны исклевали твое тело, проклятая…

Наконец, он оторвался от перил, но вместо того, чтобы перейти через насыпь и спуститься вниз на шоссе к деревянному мосту, пошел, запутавшись, по железнодорожному. Там, между рельсами, лежала широкая железная плита. Не заметив ее конца, он соскользнул с нее и повис над замерзшим каналом, сидя верхом на рельсе и ухватившись рукой за ближайшую перекладину. Старик кряхтел, бормотал что-то, напрасно стараясь подняться. Хотя и был он совсем пьян, все же услышал, как издалека по рельсам пронесся глухой шум, нарастающий с каждым мгновением: послышался грохот и тяжелое пыхтение, мост задрожал. Когда преисполненный ужаса человек поднял голову, его ослепили два страшных огненных глаза чудовища, которое летело прямо на него. В следующий миг чудовище пронеслось по мосту, а вниз, на лед, упало что-то сброшенное сверху.

Так погиб этот человек.

Он был пастухом. Овдовев, женился вторично. Жена оказалась злой и развратной и, напившись, убила его ребенка, пыталась наложить руки на себя. Несчастный чуть не сошел с ума, и однажды, туманным утром, повесив на палку одежду, побрел куда глаза глядят в сопровождении своего единственного друга — собаки. Он жил здесь, как во сне, — пугливый, растерянный, несчастный.

Для него жизнь была страшной, загадочной и неумолимой — как то чудовище, которое ослепило его во мраке и погубило.

КАРАЧАКАЛ

Звездной апрельской ночью в просторном хлеву хаджи Зафира, самого богатого человека на селе, произошло важное событие: одна из молодых буйволиц принесла потомство мужского пола.

При родах помогал пастух Куно.

Когда новорожденного подняли на ноги, хаджи подошел и взял в руки еще мокрую головку буйволенка. Куно тоже наклонился над ним.

Зажгли фонарь.

— Да у него глаза разноцветные, — весело воскликнул старик, а Куно засмеялся от радости:

— Верно, хаджи, верно. Погляди: один глаз у него черный, а другой — пестрый; редко случаются такие… И на лбу белое пятнышко… смотри, смотри… Ах, ты карачакал такой, — похлопал он его по шее и по бокам.

Хаджи тоже был взволнован.

— Слушай, Куно, — торжественно заявил он, — попомни мое слово, если выживет новорожденный, выращу его и подарю селу…

Карачакал. Так в ту же ночь назвал Куно новорожденного. Домашним хаджи Зафира понравилось это прозвище. Карачакал! Казалось, никакое другое имя не подходило так буйволенку, как это непонятное им турецкое слово. Словно он с ним появился на свет.

Так и осталась за ним эта кличка.

На другой день хаджи Зафир щедро угощал друзей в корчме и так радовался, будто у него родился внук. Он еще раз повторил перед всеми свое обещание: вырастить его и подарить селу.

Две осени и две зимы прожил Карачакал в доме хаджи Зафира. Прошли крещенские холода. В конце января снег сошел, перестали дуть северные ветры, и почерневшие поля начали понемногу покрываться зеленым ковром.

Карачакала все еще держали взаперти. В темном хлеву слышалось лишь сонное сопение да равномерное позвякивание железных цепей. Только два раза в день животных выводили на водопой, но с каждым днем они все дольше задерживались во дворе.

Карачакал чувствовал, как горячие лучи солнца проникают в его молодое тело и оживляют его.

Однажды утром, когда Карачакал вместе с другой скотиной был во дворе, туда пришла группа жителей села и направилась прямо к нему. Возглавлял группу сам хозяин. Хаджи хлопнул Карачакала по шее, провел рукой по гладкой спине и сказал торжественно:

— Вот, поглядите, какой красавец. С сегодняшнего дня он ваш.

Крестьяне один за другим гладили и хвалили Карачакала.

— Куно, — обратился хаджи Зафир к тщедушному оборванному пастуху, который тоже был тут, — возьми Карачакала, с сегодняшнего дня ты будешь смотреть за ним, береги его, как своего ребенка.

Куно звонко и весело засмеялся в ответ.

— Головой своей за него отвечу; если дам хоть волоску упасть с него, пусть судит меня