Рассказы - Георгий Райчев

Обманутый бык взбесился. Он злобно затряс головой, завертелся на одном месте, но человек не выпускал его рогов. В следующий момент у Карачакала взяло верх животное чувство — он испугался, задрожал, опустил голову и понесся в безумном галопе. Он пролетел мимо стада, не обращая внимания на крики Куно, и понесся по направлению к селу.

Оцепеневшие люди с ужасом провожали глазами страшное зрелище: разъяренного быка и вцепившегося в него человека.

Все думали, что бык поднял его на рога и несет на верную гибель. Село огласилось криками. Некоторые, более решительные, готовились стрелять, но боялись задеть человека. А бык, пересекая улицы, устремился к общинному хлеву. Очевидно, для жертвы наступали последние мгновения. Крики возрастали. Верхом на необузданной кобыле из табуна за Карачакалом гнался Куно. Когда бык скрылся в хлеву, следом за ним туда влетел и пастух. Изнутри послышались крики и тяжелые удары. Минуту спустя в дверях показался Куно, поддерживая валившегося от изнеможения парня.

Крепко заперли ворота, и Карачакал остался там на всю ночь. Утром его тоже не выпустили. После полудня перед воротами собрались самые сильные крестьяне, пришел Куно с кузнецом Демиром, который нес на плече толстую цепь с тяжелым, заостренным на конце грузом.

Хитрость слабых людей оказалась сильнее крепкой шеи Карачакала.

Дни шли за днями. Прошли первые осенние дожди, потом жарко пригрело солнце, и поля вновь зазеленели. Казалось, весна возвращалась, чтобы сказать последнее прости осиротевшей земле.

Карачакал в одиночестве бродил по нивам с тяжелой цепью на ноге. Он редко показывался в стаде — свернет туда, постоит, поглядит и отойдет. Его не удерживали. Совсем изменился Карачакал. Даже походка у него стала другой — медлительной, вялой: мешала цепь.

Понял ли он, наконец, что зло порождает зло, а насилие — насилие? Едва ли. С того дня он стал мрачным. Угас смех в его пестром глазу, а в черном загорелся пламень неутихающей ненависти.

Тяжелое железо, укрепленное над щиколоткой на правой задней ноге, не давало ему покоя, ударяя его по одному и тому же месту. В первые дни оттуда текла кровь. Потом рана на ноге зарубцевалась, но рана в сердце его не заживала. Несколько раз он пытался преследовать своих врагов — этих маленьких, трусливых, слабых, но коварных людишек. Однако как только он начинал бежать, цепь поднималась, тяжелая гиря ударяла его по сухожилиям, путалась в ногах, и он останавливался, обессиленный. Обессиленный, но не примиренный. Измученный болью и тяжелым грузом, он не оставался дольше минуты на одном месте.

Заметив кого-нибудь вдалеке, он вскидывал голову и отправлялся ему навстречу с таящейся во взгляде жаждой мести. Но пока он добирался, жертва была уже далеко, и ему не оставалось ничего другого, как идти своей дорогой.

Обезвредили его, заковали, унизили. И все-таки, заслышав глухое равномерное позвякивание цепи, люди вздрагивали от ужаса. Его имя все еще вселяло в их души страх.

Однажды днем он проходил по селу. Залаяли собаки, подняли крик испуганные женщины и дети. Он брел по середине улицы, равнодушно опустив голову. Бесшумными были его шаги по мягкой земле, только цепь позвякивала — то слабее, то сильнее. Так пересек он несколько улиц и вдруг оказался перед широко раскрытыми воротами — их не успели притворить, как все другие, запертые в страхе перед быком.

Это был двор хаджи Зафира. Карачакал остановился, заглянул туда и, казалось, силился припомнить что-то. Во дворе залаяли злые собаки. Он сердито поднял голову и вошел, потянув за собою цепь. Послышался женский крик, захлопали двери. Собаки разбежались. Одна убежала на огород, другая спряталась под навесом и выглядывала оттуда, не переставая лаять и визжать.

Карачакал остановился посреди двора и огляделся по сторонам. Где он? Этот двор, этот дом, и хлев, и колодец, и грядки — видел ли он их когда-нибудь раньше? Наяву видел или во сне?

С силой замотав головой, словно досадуя на что-то, Карачакал повернулся и побрел обратно, волоча за собою цепь. Пройдя через все село, он очутился на вершине холма, из-за которого по утрам подымалось солнце. Оглянувшись назад, он увидел раскинувшееся село, освещенные солнцем поля и синевший вдали горизонт. Странно, до сих пор ему никогда не приходилось забираться сюда!

Но что это такое? До его ушей донесся какой-то далекий, глухой шум. Послышался продолжительный раскатистый грохот, который то тонул под землей, то, казалось, раздавался с вышины. Карачакал тревожно поднял голову и прислушался. По его телу пробежала дрожь. А шум все нарастал. Теперь Карачакалу было уже совсем ясно, что он шел откуда-то из-за холма. Не теряя ни минуты, волоча за собою цепь, он вышел к обрыву и вперил вдаль озадаченный взгляд. Через поле с севера приближалось к нему огромное чудовище, длинное и черное. Оно извивалось, как змей, по двум блестящим полоскам, земля сотрясалась от грохота.

Карачакал решился на что-то и, наклонив голову, торопливо начал спускаться по пологому холму, не чувствуя ударов цепи, которая била его по ногам. Он видел только чудовище, которое шумело, трещало и яростно гудело, устремляясь прямо на него. Еще двадцать шагов, еще десять, еще пять… Вот Карачакал поднялся на насыпь, протянув свою цепь между рельсами, и нагнул могучую голову, приготовившись к смертному бою. Чудовище было уже на расстоянии шага. Он слышал пронзительный рев и оглушительное пыхтение. Перед его глазами мелькнуло что-то черное, огромное и сбило его с ног, поднялся вихрь, — небо, поле и земля завертелись у него перед глазами, и он понял, что настал его последний час.

ЛИНА

Звонят к обеду. Сейчас люди разбегутся по коридору, серые куртки стражников смешаются с коричневыми халатами заключенных, поднимется шум, будут раздаваться крики, ругательства. И так каждое утро, каждый полдень и каждый вечер. Немного погодя со всех четырех концов города послышатся фабричные гудки. Обед. Я знаю это время. Помню его. Всегда в этот час я невольно переношусь мыслью в наше бюро. Вижу, как тяжелыми, самоуверенными шагами выходит директор, а за ним архитекторы и служащие. Вот моя маленькая комнатка. С каким умилением я вспоминаю ее сейчас! Широкий рабочий стол с натянутыми на нем планами и приколотой вощеной бумагой; в углу — маленький столик с тушью и разноцветными чернилами, тут же линейки, циркули, копировальные перья…

Сколько раз осматривал я каждое из них, брал в руки и клал обратно. О, годы, годы! Только