Рассказы - Георгий Райчев

Не знаю, что именно его радовало, но, действительно, все лицо его излучало радость, удовлетворенность. Он весело потер руки, заботливо подтянул на коленях свои отутюженные брюки и сел. Это был щегольски одетый молодой человек в дорогой рубашке с неизбежным шелковым платочком в левом кармане пиджака.

Ему принесли обед, и он набросился на него с завидным аппетитом. Несколько минут мы молчали. Я старался быть спокойным, не обращать внимания на своего сотрапезника, но, помню, еще тогда возникло в моей душе двойственное чувство к нему, которое никогда меня не оставляло. В этом молодом человеке было что-то одновременно и привлекательное, и отталкивающее. Он показался мне одним из тех богатых, праздных юношей, которые каждый полдень и вечер наполняют улицы, шумят, пристают к женщинам и думают о легких забавах и пикантных приключениях. Это отталкивало меня от него. Но в то же время я смотрел на его молодое красивое лицо, такое свежее, жизнерадостное, вспоминал, как радушно встретил он минуту тому назад, и чувствовал симпатию к нему.

Должно быть, он заметил, что я на него смотрю, — поднял голову и улыбнулся широкой, радостной улыбкой, которая тут же исчезла, — он заметил черный креп на моем рукаве и стал участливо расспрашивать меня:

— Как? Вы носите траур по ком-то? Близкому, дальнему?

— По матери — схоронил ее неделю тому назад.

— Царствие ей небесное! — сочувственно промолвил он и продекламировал нараспев: — О, смерть, ты гостья зловещая, неизбежная.

Эффект был тот же — плюс и минус, а мой собеседник продолжал:

— Итак, значит вы остались сиротой?

— Круглым.

— Круглым? Печально… А где работаете, чем занимаетесь, г-н Поливанов? Должно быть, служащий? Извините за любопытство.

— Что-то в этом роде.

— В каком-нибудь частном банке? — не унимался он.

— Нет, в бюро архитекторов — копировщик.

— А, значит, мы коллеги.

Теперь пришла мое очередь удивиться, но он поспешил вывести меня из недоумения:

— Я — актер, — заявил он с достоинством и нескрываемой гордостью, — оба мы, как говорится, люди искусства, — и добавил с напускной скорбью: — Ах, вам легко — сидите себе за столом и чертите: прямые линии, кривые, треугольники и квадраты, а у нас — буря, стихия…

Он загорелся от собственных слов:

— Нет, вы не знаете, что значит быть актером, — продекламировал он, — быть молодым актером и пробивать себе путь среди старых закоснелых бездарностей, которые подмазываются к тебе, а в душе боятся, ненавидят и мешают тебе на каждом шагу… Но, говорю вам, жизнь на стороне сильных, будущее принадлежит молодых… О, вы не знаете, что такое борьба, что значит победа — когда воспламенишь души, когда в зале загремят аплодисменты, а ты, чуть наклонив голову, стоишь, подобно каменному изваянию, и на губах у тебя, играет ироническая улыбка… А потом на улице — указывают на тебя, шепчут твое имя, особенно женщины… знаете, женщины — ах, они без ума от нас…

— Да, женщин привлекает суета, — нравоучительно вставил я, но он прервал меня.

— Вы правы, они суетны и бессильны. Говорю вам — бессильны; нужно только быть гордым, презирать их, и они сами бросятся вам на шею. Ах, знаете, — он, очевидно, вспомнил что-то приятное, ухмыльнулся и самодовольно потер руки, — знаете, с недавних пор я приметил одну девушку — маленькую, живую, задорную — мы переглядываемся с ней, улыбаемся друг другу, и я думаю: «Погоди, я проучу тебя, будешь меня помнить»… Понимаете… А уж письма, ах, сколько писем я получаю…

При этих словах он непроизвольно потянулся к своему внутреннему карману, быть может, решившись посвятить меня в свои тайны, но я поспешил встать — мне стало противно. Он тоже вскочил, протянул мне руку, сказал, что завтра мы снова увидимся, даже пообещал показать свои любовные письма…

С того вечера я почти каждый день встречался с ним за обедом и ужином. Мы стали приятелями, но мое отношение к нему не изменилось. Я смотрел на него, как старший на младшего, еще неопытного и немного смешного паренька. Замечал ли он это — не знаю, но ни на что не сердился и всегда был чистосердечен, как ребенок. Я не мог спастись даже от его писем — он прочел мне целую дюжину и продолжал занимать меня ими, описывал мне свои подвиги, просил советов…

За это время я встречал Лину несколько раз — то с подругами, то одну, а однажды проводил ее до самого дома. Она была, как всегда, радостна, весела; говорила без умолку, перескакивала с одной темы на другую, но снова и снова возвращалась к университету. Сколько интересного произошло за эти дни: новые знакомства, товарищи, подруги, профессора, лекции и чего только нет, чего только нет…

— А знаешь, Асен, какие дерзкие эти студенты, — смеясь, обернулась она ко мне.

— Да? — усмехнулся я.

— О, страшные донжуаны… Но я не обращаю внимания на них — расхохочусь и ухожу… Мальчишки!

— А ты такая большая, важная дама! — поддразнил я ее.

— Конечно… Я люблю мужчин в летах, солидных, высоких, представительных, с черными усами и проседью в волосах…

Неожиданно она остановилась и посмотрела на меня:

— Знаешь, Поливанов, чем я занимаюсь на лекциях?

— Мечтаешь о важном господине.

— Да, мечтаю. Я сижу за столом, раскрываю тетрадку и пишу, пишу… Профессор думает, что я записываю лекцию, а я, — она фыркнула, — я пишу имена… мужские имена… выдумываю себе фамилию… Ведь интересно узнать, какая у тебя будет фамилия когда-нибудь?

— И что, выбрала?

— Еще нет, — грустно проговорила Лина; она даже не заметила горькой иронии, которая прозвучала в моем вопросе: — Еще не выбрала, но уже знаю, каким должен быть мой избранник: большой, важный, ступает медленно и гордо, смотрит перед собой — вот так — она выпрямилась, подняла голову, выпятила грудь и пошла вперед широкими, твердыми шагами, потом обернулась и посмотрела на меня:

— Видел? Вот!.. А я около него, держу его вот так, — она просунула руку под мой локоть и нежно прижалась ко мне, — разговариваю с ним и надменно поглядываю на людей… Э, что за люди!

— И, разумеется, Лина, он богат?

— О, очень богат.

— У него много денег?

— Много, очень много.

Смеркалось, мы приближались к ее дому. Я ощущал под локтем ее теплую, мягкую руку, испытывая физическую радость от ее близости, но вместе с тем сердце мое разрывалось от тупой боли. Я осторожно высвободил свою руку и остановился.

— Прощай, Лина.

— Ты уходишь? — удивилась она.

— Да, пора — твоя мама может нас увидеть.

— Хорошо, прощай.

Она протянула мне руку и быстро исчезла в темноте.

В смятении блуждал я по улицам, глотая