Рассказы - Георгий Райчев

была Лина. Боже мой, что же это такое? Что случилось со мной? Я дрожу, как осиновый лист… Я — перед Линой! Мне хотелось убежать, спрятаться, но ноги приросли к земле. Она приблизилась, поздоровалась — почти холодно — и чуть было не ушла. Поведение Лины еще больше смутило меня, но я сделал над собой усилие — и остановил ее. Заговорил с ней, спросил о чем-то. Она держала в руках свой аттестат, и я попросил разрешения посмотреть его.

— Ах, оставь, — ответила она сердито, — увидишь потом… сейчас я тороплюсь…

И побежала наверх по лестнице.

Я остался один у дверей, подавленный, с жалкой улыбкой на губах. Из задумчивости меня вывел голос мамы: она увидела меня со двора и теперь звала обедать. Я вошел. На столе был праздничный обед, но, молчаливо проглотив несколько ложек супа, я вышел из-за стола. Мне было совсем не до еды. Мать печально поглядела на меня, но ничего не сказала.

Я ушел в свою комнатушку и лег на тахту, курил, размышлял и, чувствуя слабость во всем теле, слушал над собой голос Лины. Она была очень весела, смеялась, шутила, прыгала и все рассказывала, рассказывала… Наверное, матери… Но когда я вслушался, то уловил и третий голос — мужской. Ах, это был голос фельдшера — верно, пригласили его на обед. Только этого не хватало!

В больнице, где работала мать Лины, служил фельдшер — человек неприятный и с отталкивающей внешностью. Маленького роста, толстый и кривоногий, с квадратной, коротко остриженной головой и глубоко вдавленным с правой стороны лбом, придававшим его лицу еще большую бесформенность, — сущий Квазимодо[4]. Мы с Линой так и звали его…

Иногда она прибегала ко мне и шептала с видом заговорщицы:

— Удираю, наверху Квазимодо; оставила его, пусть побеседует с мамой.

Лина очень хорошо передразнивала его походку, манеру говорить. Когда я бывал не в духе или молчалив, после безуспешных попыток рассмешить меня она прибегала к вернейшей: широко расставляла ноги, выпячивала грудь и спрашивала сиплым голосом:

— Ми-лая ба-рышня, много ли се-годня у вас у-роков?

И мы покатывались со смеху.

Но мать ее благоволила к фельдшеру — он получил в наследство дом на окраине города, имел верный заработок, а это было немало в глазах больничной сиделки и придавало смелости самому Квазимодо. Однажды он даже объяснился Лине в любви — сунул ей в руку записку. Она прибежала ко мне, хохоча до слез, и прочла мне ее, продолжая смеяться. Но я не смеялся. Взяв записку, я небрежно пробежал ее глазами, скомкал и сказал: «В другой раз не приноси мне, пожалуйста, таких глупостей!»

Она смущенно отодвинулась, посмотрела на меня, а потом бросилась мне на шею и, ласкаясь, стала просить прощения.

И вот этот человек сейчас был у них, обедал с ними! Я прислушивался к доносившимся до меня голосам — мать вступала в разговор редко, говорили только они двое, — и сердце мое разрывалось от муки. Неужели я ревную Лину к этому человеку? Нет, нет. Я презираю его, презираю, — а слезы душили меня…

Наконец голоса утихли, послышался шум отодвигаемых стульев, и спустя немного раздались шаги по коридору, затем по лестнице. Я вскочил и подошел к окну: из подъезда выходили он, мать и дочь.

Я тоже вышел и отправился бродить по городу — измученный, без цели и направления, лишь бы уйти подальше от этого дома, от этих людей.

Прошло несколько дней. Я не мог объясниться с Линой; она все выдумывала причины убежать от меня прежде, чем я успею начать разговор. Я терялся в догадках, сомнениях, предположениях и с беспокойством ожидал конца месяца. Тогда все выяснится, — сказал я себе. У нас была старая семейная традиция: в конце каждого месяца, получив жалование, я устраивал маленькую пирушку. Вечером мы с Линой и наши матери шли в соседний ресторанчик. Из года в год эти вечера были праздником для них и торжеством для меня. Но сейчас, чем ближе подходит этот день, тем все более тяжелые предчувствия сжимали мою душу. Я был почти убежден, что меня ожидает что-то плохое. Наконец наступил день, когда я получил жалование. Вернувшись домой пораньше, я предупредил маму, что мы пойдем в ресторан. Но наверху мать Лины встретила меня очень холодно: Лине нездоровится, они не могут принять моего приглашения. А в это время в дверях показалась Лина, прошла мимо нас и скрылась в соседней комнате, даже не взглянув на меня. Несколько секунд я стоял смущенный и растерянный, потом попрощался и ушел. Не помню, что я сказал маме, но, должно быть, она все поняла своим любящим сердцем и ни о чем не расспрашивала.

Я пошел бродить по городу и чувствовал, как пылает мое лицо. Наконец повернул обратно. Помню, что заторопился. Куда? К кому? Мысли сменялись одна другой, но мною все более овладевала ясная и жестокая уверенность в чем-то. Так я прошел мимо нашего дома, пересек улицу, потихоньку приблизился к деревянному забору садика ресторана, заглянул туда и вскрикнул бы от боли, если бы хватило силы. Там, за тем же столиком, за которым всегда сидели мы, я увидел… их с Квазимодо.

Вернувшись домой, я не окликнул маму, не стал ужинать, а заперся в своей комнате и бросился на постель — глаза были сухи, но я дрожал, как в лихорадке.

В эту ночь я написал Лине свое первое письмо. Писал и чувствовал, что в душе моей борются два человека. Один, заявляющий еще свои права на девушку, а другой — робкий, побежденный, сам отдающий в ее руки свое сердце.

Через несколько дней после этого моя мать тяжело заболела. Нужно было добывать откуда-то деньги, бегать по докторам. И все-таки я ждал, что Лина придет к нам, но она по-прежнему избегала меня. Однажды, возвращаясь из аптеки, я встретил ее. Мы заговорили о моей матери, о ее болезни, но как только Лина увидела, что я хочу переменить разговор, сейчас же прервала меня.

— Нет, нет! Оставь эти глупости! — сказала она раздраженно.

— Глупости?

— Не хочу больше, пойми.

— Но чем объяснить это?

— Чем хочешь, только оставь меня в покое…

А потом добавила уже мягче:

— Мама на меня сердится…

— А, твоя мать… — но я не успел договорить — навстречу нам шел Квазимодо, верно, поджидавший Лину, и она, протянув мне руку, быстро направилась к нему. Они встретились, поздоровались. Я прошел мимо них, не поклонившись, с поднятой головой, устремив на Квазимодо презрительный взгляд. Он оглядел меня с ног до головы; в глазах его светилось торжество, а губы кривила злорадная усмешка. Да,