Рассказы - Георгий Райчев

Я написал ей второе письмо. Дав волю своему гневу и оскорбленному самолюбию, я теперь уже открыто говорил о Квазимодо, о ее матери, о ее поступках. Но ответ был суров: «Запрещаю тебе писать, а если будешь продолжать — получишь свои письма обратно нераспечатанными».

Я был отвергнут, унижен и все-таки чувствовал, что никогда еще так нежно не любил ее. Написал ей третье письмо, в котором говорил о своей любви к ней и безмерной потребности жить около нее и для нее. О, чего только не выскажешь, когда в сердце твое впилось отравляющее жало любви, ревности и отчаяния!

А болезнь мамы осложнялась день ото дня. Врачи открыто сказали мне, что надежды на спасение почти нет. Днем я работал, и за больной приглядывала одна соседка, а ночи сидел у ее изголовья, устроившись в нашем единственном старом кресле. Впервые в жизни я проводил с матерью так много времени. Говорили мы мало — ей было запрещено разговаривать, но по тому, как она смотрела на меня, как прижимала мои руки к своей груди, я понял, чем я был всегда для этой измученной женщины и как мало внимания уделял ей всю жизнь. В моем сердце заговорило что-то похожее на раскаяние, и только тогда я почувствовал, как крепко люблю ее, ценю и жалею.

Однажды, когда я пришел домой в обеденный перерыв, мама, увидев меня, просунула под подушку свою дрожащую руку, достала кой-то конверт и подала мне его со словами:

— Возьми — это письмо тебе принесла Лина.

Недоброе предчувствие сковало мое сердце. Похолодевшими пальцами взял я конверт, на котором стояло мое имя, написанное почерком Лины, разорвал его — внутри лежало нераспечатанным мое последнее письмо. Машинально скомкав бумагу, я бросил ее на стол.

Мое письмо! Мои сокровенные мысли, которыми я поделился с ней в ту бессонную ночь, — она не пожелала даже выслушать их. В простертую за милостыней руку положила камень…

Несколько мгновений стоял я, оцепенев. А когда поднял голову — мои глаза встретились с мамиными. Она смотрела на меня робким, вопрошающим взглядом. И, странное дело, накипевшая в душе злость вдруг сменилась жалостью, безграничной жалостью к самому себе. Я хотел отвернуться, выйти из комнаты, но мама окликнула меня:

— Сенко, Сенко, что случилось?

— Ничего, мама… глупости…

— Иди, иди сюда… скажи мне, — просила она, протягивая ко мне руки.

Нет, я не мог больше сдерживать себя, опустился на колени у постели, уронил голову на ее руки и зарыдал.

— Не плачь, не плачь, сыночек, — шептала она, гладя мои волосы, — перестань, возьми себя в руки, ты мужчина…

А сама захлебывалась от слез.

Я овладел собой, уложил ее и вызвал помогавшую мне соседку. Но мама, должно быть от пережитого волнения, потеряла сознание.

Опять нужно было бежать за врачом, за лекарствами.

На другой день мама не дождалась восхода солнца. Лина присутствовала на погребении. Мать ее с раннего утра была у нас. Потом пришла и она, одетая во все черное, принесла цветы, плакала; провожала катафалк и в церковь, и на кладбище. Возвращались мы вместе с Линой. Она была все время со мной, утешала меня, хотя и ее глаза покраснели от слез…

Милая, милая девушка! Я смотрел на нее и чувствовал, что сердце мое переполнено умилением; по всему телу пробегала сладостная дрожь, и я едва сдерживался, чтобы не выдать своей радости. Сам себя укорял: я возвращаюсь со свежей могилы своей матери, но на душе у меня светло. Был ли я виноват? — Ведь рядом со мной шла Лина, и ее голос отзывался в моем сердце.

Незаметно завязался разговор, и под конец я осмелился спросить, когда мы увидимся, — мне нужно так много сказать ей…

Дрожа, ждал я ее ответа — вдруг опять рассердится, резко отвернется, но она подняла голову и посмотрела на меня ласковым, глубоким взглядом. О, как давно я не встречал этот взгляд ее голубиных глаз! — Хорошо, она придет, но не теперь — потом. Всю эту неделю она занята, следующую — тоже: нужно подготовить документы для университета… Боже, как много дел!

На ее лице появилось даже выражение озабоченности, но она не могла скрыть своего радостного волнения и минуту спустя, увлекшись, поверила мне свои мечты об университете, о зиме и далеком светлом будущем.

Я согласился с ней во всем, даже в том, что нам не нужно пока встречаться. Впрочем, и я буду занят: надо отправить кое-что из домашних вещей сестрам и перебраться на новую квартиру.

— На новую квартиру?

Это заинтересовало ее и даже, как мне показалось, неприятно удивило.

— Да, я не могу больше оставаться здесь. Мне дают комнату в бюро.

Действительно, через несколько дней я переселился, и началась новая жизнь, с новыми заботами и невзгодами. Впервые я остался совершенно один. Мне казалось, что после смерти матери меня неожиданно перенесло в совершенно иной мир — чужой, незнакомый, неведомый. Раньше я знал только бюро, своих сослуживцев и посетителей; с работы я шел домой, а из дому опять на работу. Но теперь я неожиданно оказался среди людей.

Прежде всего нужно было питаться в трактире. Это было ново для меня: сидеть за одним столом с чужими людьми, в течение всего обеда оглядывать их, чувствовать, что и они оглядывают тебя, и молчать.

Я нашел скромный трактир, где собирался простой люд и мелкие служащие, вроде меня. Зал был довольно просторным, с невысокими колоннами, подпиравшими потолок. До самой полуночи сменялись здесь посетители собирались шумные компании — кричали, пили и пели. Я выбрал себе маленький столик у одной из колонн и стал садиться туда, никто не замечал меня там, никто не беспокоил. Так прошло дня три-четыре. Но однажды вечером в трактир вошел какой-то молодой человек. Хозяин и прислуга встретили его радостными восклицаниями, жали ему руку, расспрашивали его. Видно было, что он — постоянный посетитель, но временно отсутствовал. Молодой человек обошел несколько столов, приблизился к колонне, повесил шляпу на крючок, очень любезно поздоровался со мной и сел напротив меня.

— Вы столуетесь здесь? — обратился он ко мне все так же любезно.

— Да.

— Наверное, недавно?

— Всего несколько дней, — процедил я.

— Очень приятно. Я тоже питаюсь здесь, составим друг другу компанию; это мой стол. Я отсутствовал несколько дней, но вот снова здесь. Познакомимся.

Он встал, важно поклонился и протянул мне руку:

— Крум Харбинов, — громко, отчетливо и даже как-то театрально произнес он.

Похоже было, что он любуется и собой, и своим именем. Я назвал ему себя.

— Асен Поливанов, — повторил