Рассказы - Георгий Райчев

— Лина, послушай меня: твоя знаменитость — негодяй! — невольно вырвалось у меня.

— Как ты смеешь!.. Ты даже незнаком с ним…

— Все одно — если не с ним, так знаком с другими, такими же, как он.

— Ревнивец… Ты говоришь это из ревности, ты забываешься.

— Послушай меня, Лина.

— Нет! Нет! Замолчи! Не говори! Не хочу слушать…

Я молчал, задыхаясь от муки, теряя разум… И наступило самое страшное:

— А страница тридцать восьмая, седьмая строка? — медленно произнес я, насмешливо глядя ей в глаза.

Она сразу становилась, ошеломленная моими словами.

— Что? Что? — быстро повторила она.

— Губы их слились в долгом, бесконечном поцелуе, так ведь? — добавил я и рассмеялся холодным, злым смехом.

— О, ты дошел и до этой низости…

— Почему не дойти и мне, если он дошел до нее!

— Как ты смеешь… По какому праву ты…

— И не только это, — прервал я ее, — могу тебе сообщить еще кое-что: в этот вечер у него свидание с другой, а тебя он обманул, что пойдет в кино.

— Лжешь… Ты! Ты лгун! Ты негодяй…

— Перестань меня оскорблять!

— Буду оскорблять! Буду кричать! Уходи от меня…

Что произошло дальше — помню смутно. Знаю, что поднял руку и слышал удар, удар по ее лицу; она покачнулась — наверное, я толкнул ее, — оперлась на каменную ограду и с глухими рыданиями исчезла в темноте.

Я остался один, оглушенный, онемевший, понимая только то, что случилась тяжелая, непоправимая беда, и теперь я стою один, прислонясь к низкой каменной ограде, а напротив, по ту сторону улицы, сквозь оголенные ветви высоких тополей смотрит на меня луна…

В эту ночь я решил больше не встречаться с Харбиновым, порвать с Линой; устранить все, что напоминало бы мне о ней. Но она по-прежнему была во мне, в моем сердце, в моих мыслях — днем и ночью.

О мои мучительные мысли, они еще во мне — и здесь, в этих стенах. Я бьюсь в них, как бабочка под стеклянным колпаком, и спрашиваю, и ищу — где истина? Где истина?

В те дни я ходил, как тень, среди людей, чуждаясь их, испытывая отвращение и к них, и к самому себе. А ночью возвращался в свой грязный подвал при бюро — холодный, темный, сырой — и мысли мои были такими же — холодными и противными. По временам мне казалось, что я безумец, безумец, который хочет остановить колесо жизни. «Харбинов прав! — говорил мне внутренний голос — прислушайся: крутится, крутится колесо жизни, а ты, одинокий, бессильный, неужели ты повернешь его назад своими слабыми руками?..»

Лину я не видел и избегал встречи с ней. Прошел один месяц, начался второй. Осень подходила к концу, похолодало, на горах выпал снег.

Однажды вечером, подгоняемый резким ветром, я бежал по безлюдной улице, подняв воротник своего ветхого пиджака. Впереди меня в темноте двигались три фигуры. Я хотел обойти их, но вдруг услышал знакомый голос — поднял голову: в двух шагах от меня шли Лина, ее мать и Квазимодо. Он шел между ними и нес под мышкой большой пакет, а другой рукой поддерживал под локоть мать Лины… Лина тоже несла какой-то сверток — очевидно, покупки. Замедлив шаги, я пошел за ними.

Фельдшер и ее мать громко говорили. Я не слышал слов — ветер относил их, — но чувствовалось, что оба очень довольны. В стороне от них шла Лина. Она двигалась вяло, будто через силу, опустив голову и как-то странно сутулясь. Наверное, виной этому был тяжелый пакет, но я чувствовал, что она не слушала их болтовни. Она шла грустная, равнодушная — может быть, глотала подступившие к горлу слезы…

Я проводил их до самого дома и только тогда вернулся обратно, убитый и обессиленный. Нет, это не было обыкновенной прогулкой — за эти дни произошло что-то, в чем я не смел признаться себе, но о чем твердило мне мое сердце. Боже мой, Лина и этот человек!..

Подставив лицо ветру, бродил я по улицам и чувствовал, как смутное подозрение превращается в жестокую уверенность. Я готов был кричать от злости и, засунув руку в карман пиджака, до боли стискал одну вещь, которая была как бы ключом к моим думам. Наконец меня озарила мысль: ответ на эту загадку может дать Харбинов. Не теряя ни минуты, почти бегом отправился я в трактир, снедаемый страхом, что, возможно, уже не застану его. Но он был там и радостно встретил меня. Куда я девался? Где пропадал? Я выдумал причины, обманул его и старался не выдать своего волнения; в этом помог мне холод.

— Ты замерз — сядь, согрейся; давай выпьем; хочу рассказать тебе кучу новостей.

Я навострил уши — значит, есть новости. Хорошо, выпьем. Принесли вино; мы пили, разговаривали, но я видел, что он горит нетерпением сообщить мне что-то, и ждал. Наконец он не выдержал.

— Ах, Поливанов, как ты мне был нужен эти дни… собирался даже отыскать тебе в твоем проклятом бюро, но не знаю, где оно.

— Значит, какая-нибудь трудная задача?

— О, и какая еще, — он многозначительно подмигнул.

— Ты весел, — наверное, туча прошла?

— Прошла, но ты не представляешь, что было… Вот возьми, прочти это, а потом я тебе расскажу, — и он бросил передо мной распечатанный конверт, надписанный рукой Лины.

Как я взял конверт, как читал письмо, о чем думал — не знаю, не знаю. Строчки путались, буквы прыгали перед глазами, и казалось, я слышал рыдания гибнущей души. Почему я не закричал, почему не убил его еще там, — наверное, не было сил. Он следил за выражением моего лица — старался угадать, какое впечатление произвело на меня письмо. Но я все еще молчал.

— Ты что, — не выдержал он, — все еще не прочел его, заснул что ли?

— Прочел, возьми.

Я положил раскрытое письмо на стол, стараясь не встречаться с ним глазами.

— А теперь что ты собираешься делать?

— Теперь? Не видишь, что ли — все устроилось; она призналась во всем матери и та нашла выход: выдает ее замуж за какого-то фельдшера, он еще раньше был претендентом.

— И ты оставишь это так? — спросил я; голос был слаб, но в нем звучали зловещие нотки. Впрочем, он ничего не заметил.

— Разумеется, неужели я стану впутываться в их дела?

— Но она уже твоя жена, будет матерью…

— Ты чудак, Поливанов, — прервал он меня, — ты ничего не понимаешь в жизни.

И он опять начал болтать об искусстве, о своем призвании. Мы пили. Вино быстро действовало на нас обоих. А