Рассказы - Георгий Райчев

— Туда! — решила она и продолжала идти.

Закоченевшие ноги ее покрылись снегом, а порой вязли по колено в сугробах, и ей приходилось останавливаться, чтобы вытаскивать их.

Мало-помалу мысли ее начали путаться. Она видела то своих домашних, то Неду. Говорила им что-то, слышала, как они отвечают. Но яснее всего перед глазами стоял Борко. Она смотрела на него, и на обледеневших губах появлялась счастливая улыбка.

— Борко… Борко… — говорила она. — Ты ли это, дитятко мое? Ты идешь… Пришел уже… Иди, иди сюда, сынок…

Старуха остановилась, опершись на клюку, чтобы передохнуть. Но когда она хотела продолжать путь, ноги не сдвинулись с места.

— Отдохну еще немного, — решила она. — Присяду, мне легче станет.

И опять перед ней замелькали люди, много людей. А когда она попыталась разглядеть их, они растаяли, как во сне. Остался только один — он был далеко-далеко — и шагал по снегу прямо к ней. Сердце ее пробудилось, затрепетало, безумная радость согрела его.

— Он! Он! — крик рассек морозный воздух.

А человек все приближался, он был уже в нескольких шагах от нее. Вырос перед ней — огромный, как гора.

— Борко! Сынок! — вскрикнула она и услышала милый, желанный голос.

— Мама… Мамочка!.. Это ты, мамочка?

Мать потянулась к нему и почувствовала, как сильные руки подняли ее высоко над землей и понесли. Она облегченно вздохнула и спрятала голову на груди сына. Ее изможденная рука искала его лицо. Пальцы нащупали оледеневшую бороду.

— Да у тебя борода выросла, сынок.

— С дороги я, мама. Большой путь проделал. Через чужие земли, через леса и горы, через реки и моря…

— Боже мой, а они не верили, сынок…

— Кто они, мама?

— Лозан… Нейко… все… Умер, похоронили его, — говорили они мне.

— Так и было, мама. Я, как говорится, воскрес из мертвых. В Греции в плену был. На греческих островах меня держали. Но я сбежал… А сейчас я здесь, на своей земле, с тобой, мама… И ты, ты первая меня встречаешь, беспокойная ты душа.

— Я, Борко, я и Неда…

— Да, сестра Неда. Знаю. Виделся с ними. Они оставляли меня ночевать. Останься, говорят, переспи тут, а завтра рано утром их обрадуешь. Но я не мог ни спать, ни ждать, а ты, ты мамочка…

Он говорит и говорит, но мать уже не слышит его. Убаюкивают ее сладкие слова, навевают чудный сон. Она чувствует сильные руки сына, и ей так хорошо, что хочется, чтобы он нес ее все дальше и дальше, на край света…

Поздно ночью у Лозановых залаяли собаки и вдруг смолкли.

— Наверное, Нейко возвращается. Посмотрите, привел он ее или нет.

Кто-то отворил дверь, посмотрел:

— Несет ее на руках.

Но когда путник приблизился, они увидели, то это не Нейко, а высокий бородатый человек в чужеземной шапке.

— С рождеством вас, люди добрые, — сказал он и внес в комнату окоченевшее тело своей матери.

ГЮРГЯ

Гюргя хорошо помнила тот день, в который она покинула свою деревню. Еще с вечера пришла к ним тетка и увязала в большой платок вещи Гюрги, потом поцеловала ее, хотела что-то сказать, но запнулась, глаза ее наполнились слезами, и, отвернувшись, она вытерла их своей загорелой ладонью, еле слышно промолвив:

— Счастливого пути, деточка, да хранит тебя господь…

При этих словах Гюрге вдруг сделалось очень грустно, хотя она и не знала, что ожидает ее впереди. Отец сказал, что отвезет ее в город и отдаст в прислуги, она будет жить там в больших домах, у богатых людей, увидит много нового, сделается горожанкой. Гюргя не знала, что значит — город и горожанка, но при этих словах сердце ее замирало от радости, а сейчас, когда тетка поцеловала ее, ей почему-то захотелось плакать. Ведь Гюргя была еще маленькая — ей едва исполнилось десять лет, и она не видела ничего, кроме гор и лесных полян, где летом пасла чужих волов.

На другой день они встали рано, до восхода солнца. Отец посадил ее в седло позади себя, перекрестился, ударил ногами свою тощую кобыленку, и они поехали в город.

Гюргя крепко держалась за пояс отца; она поворачивала голову то налево, та направо, смотрела на зеленые колосящиеся нивы, слушала жаворонков, которые пели, поднявшись к облакам, и время от времени выглядывала из-за спины отца, чтобы посмотреть, не показался ли город: далеко впереди, там, где за багровым горизонтом и зубчатыми горными вершинами блестели первые лучи солнца, раскинулся он, большой, белокаменный, и словно улыбался маленькой Гюрге, манил ее к себе…

Наконец они добрались до города. Гюргя шла по улицам, крепко сжимая отцовскую руку, и не переставала изумляться невиданным и неслыханным вещам, которые встречались на каждом шагу. Она вертела головой в разные стороны, как маленький зверек. Впрочем, со своим узким, нависшим над запавшими глазенками лбом, невероятно курносым носом и срезанным подбородком она в самом деле больше походила на зверька, чем на ребенка. Голова ее была непокрыта, на худеньких плечах едва держалось латаное-перелатаное нечистое деревенское платьишко, а ноги были обуты в постолы из сыромятной воловьей кожи.

Вдруг внимание Гюрги привлекла толпа людей. На широкой площади, перед церковью с золотым крестом и множеством куполов, собрались по случаю праздника окрестные жители. Там прогуливались, взявшись за руки, девушки, расхаживали и крестьяне, и горожане. Она увидела даже маленьких девочек.

Гюргя вздохнула свободнее.

В это время какой-то старый, бородатый человек подошел к ее отцу и заговорил с ним. Гюргя поняла, что разговор шел о ней. Старый господин сердился, кричал, показывал на нее рукой и смотрел на девочку страшными, налитыми кровью глазами. А Гюргя поглядывала на него исподлобья и прижималась к отцу, готовая заплакать от страха. Их окружили еще несколько мужчин и женщин. Перебивая друг друга, они кричали что-то ее отцу и сердито указывали на Гюргю. Какая-то барыня даже протиснулась вперед, недружелюбно оглядела девочку через очки, дернула за платье и сказала:

— Посмотрите, какая дикарка… В лесу ты ее поймал, что ли? Хоть имя-то свое знает, а?

Но Гюргя в смущении смотрела на нее, не смея открыть рта. Отец наклонился к ней, толкнул ее в плечо и приказал:

— Ну, скажи, как тебя зовут! Почему ты не отвечаешь, когда тебя спрашивает госпожа?

Девочка чуть слышно выдавила из себя: «Гюргя», но побледневшие губы ее тут же задрожали, и из глаз закапали крупные слезы. В толпе засмеялись, некоторые отошли, а барыня торжествующе сказала отцу:

— Видишь, какая она, а ты двести левов за нее просишь… Иди себе, дядюшка, иди…