Рассказы - Георгий Райчев

росли и четки. После перехода в старшее отделение начальной школы, после каждого свидетельства и отличия к четкам прибавлялось по одному цветному зерну. Когда Кирилл поступил в первый класс гимназии, довольный отец нанизал на нить одиннадцатое зерно.

Четки увеличились уже настолько, что можно было перебрасывать их из одной руки в другую и свободно пропускать зерна сквозь пальцы. Покончив с делами, старик садился где-нибудь в стороне в комнате рассыльных и доставал четки. Другие читали газеты, играли в карты, вели шумные разговоры о делах гимназии, иногда говорили о политике. Климент Кожухаров[7] (таково было занятие его отца, так он и был записан), сидя в стороне от всех, медленно пропускал зерна из правой руки в левую и обратно — из левой в правую. Время от времени он задерживал между пальцами какое-нибудь зерно, внимательно, с любовью рассматривал его и надолго задумывался. Иногда даже слышно было, как он шепчет что-то.

Товарищи с давних пор знали его слабость к четкам и добродушно подсмеивались над ним. Чаще всего, как только заметят, что он задумался, устремив взгляд на одно из зерен, какой-нибудь шутник подкрадывался, садился рядом с ним и спрашивал с притворной серьезностью:

— Рассматриваешь их, бай[8] Климе?

— Что здесь рассматривать… думаю.

— Это зерно рассматриваешь? За что оно? Забыл — за рождение или за крещение?

— Нет, Иванчо, нет. За рождение — первое, вот это, самое крупное, янтарное; оно от хаджи Кирилла, царство ему небесное.

— А это какое — самшитовое?

— Самшитовое. За второе отделение. Как раз на Петров день его нанизал. В тот день Кирчо получил свидетельство о переходе в третье отделение — все шестерки, только две пятерки — по чтению и арифметике…

Любопытный собеседник подхватывал зерно, разглядывал его чересчур внимательно, едва сдерживая смех и украдкой подмигивая остальным. Но Климент ничего не замечал. Он тоже нагибался и разглядывал четки, как будто впервые видел их. И все говорил. Смотрел на зерно и говорил — больше для себя, чем для собеседника:

— На Петров день. Одели мы его в серый костюмчик, подпоясали коричневым ремешком. Сызмальства любит он быть аккуратным и обязательно с пояском. Приходим в училище, встречает нас учительница — в тысяче девятьсот четвертом году это было…

Но насмешник прерывает его и дотрагивается до другого зерна.

— А это? Это, бай Климент, за какое отделение?

— Это? Синее? Погоди… Оно не за отделение. Оно за болезнь.

— Болезнь?! Когда же это Кирчо болел?

— Болел… Думали, что потеряем его. Три года прошло с тех пор. И когда в первый раз он пошел в училище после болезни, я нанизал зерно — в пятницу, седьмого декабря…

Он помнил все даты, все дни недели и даже какая погода была — солнечная, облачная или дождливая.

Иной раз он и вперед заглядывал. Видел Кирилла уже выросшим, окончившим гимназию и высшее учебное заведение, уважают его люди за разум; и деньги у него есть, и имущество, и почет.

Годы шли, и Кирилл рос. Из маленького ребенка он превратился в крупного широкоплечего парня. От детства у него сохранилось только имя — Кирчо. Высокому статному юноше оно не подходило и звучало теперь не именем, а прозвищем. Но никто не задумывался над этим — не только близкие, но и чужие. Все звали его Кирчо.

Когда сын принес отцу аттестат, старик взял бумагу задрожавшими руками, надел очки и долго читал по складам слова, написанные большими красивыми буквами. Вот тут оно, счастье его сына, радость дней старика. Кирилл уже не был ребенком — с этого дня он становился зрелым и независимым мужчиной. Он сам мог зарабатывать себе на хлеб и быть опорой и защитой им, старикам.

В этот день четки увеличились еще на одно долгожданное зерно — самое важное.

А осенью Кирчо поступил на службу в Дорожное управление. Эх, были бы деньги, послать бы его в Софию учиться дальше!

До этого дня старик был глух и безучастен к мировым событиям. Его Кирчо учился в гимназии, и гимназия была для него важнее всего. Одна война только что пронеслась, как грозовая туча, над всеми головами. Омрачилось множество домов, омрачилась Болгария. Сначала, во время побед, старик видел одно — идет что-то доброе, и это доброе откроет широкий путь для Кирилла. Пришло несчастье — он безропотно принял и его: что с другими будет, то и с ними.

А когда через год Кирилла призвали на военную службу в Софию, старик сам не знал — к худу эти или к добру. Теперь глаза у него открылись, и он смотрел на мир, трепеща за свое детище. Вспыхнул пожар у соседей, огнем горела земля — нет ничего удивительного, если дойдет и до нашей хаты. Все открыто говорили, что не сегодня-завтра начнется. В конце концов так и получилось: разразилась новая война.

А теперь что? Кириллу оставалось шесть месяцев службы. А потом? Потом офицер и туда, туда, где остальные, — в огонь…

Старик не знал — горевать ему или радоваться. Однажды рано утром постучали в ворота. Он вышел посмотреть, кто это пришел чуть свет, и попал в сильные объятия молодцеватого военного в синей фуражке, с трехцветными шнурами вокруг погон.

— Тятя, мы — семеро из нашего города — сюда только на два дня — и уезжаем: отправляют нас на фронт.

Старик смотрел на сына, разинув рот от неожиданности: он улыбался, а из глаз его капали слезы.

Кирилл положил руки ему на плечи, затормошил и крикнул:

— Эй, слышь, отец, идем драться! Великую Болгарию создавать будем. Пришел наш черед…

— Слышу, слышу, сынок, пусть господь сохранит вас и поможет вам…

С теми же благословениями через два дня он в последний раз обнял Кирилла, провожая его в неведомые и страшные места:

— Да услышит вас и поможет вам господь!

Что еще он мог им сказать? Что ему оставалось, кроме упования на божью милость?

Потянулись дни, длинные и бесчисленные, то радостные, то горькие. Радостные, когда приходило письмо от Кирилла, горестные, когда распространялись слухи о новых боях, о жертвах, об убитых и раненых. А письмоносец Мито проходил мимо ворот и не останавливался, чтобы подать ему маленький желтый конверт, который бы развеселил и согрел их дом.

— Посмотри, Мито, поищи еще раз, перерой письма, может быть, ты не заметил нашего… Посмотри, желтый такой конвертик… маленький… Кирчо все на таких нам пишет…

Письмоносец смотрел на него с сожалением и виновато улыбался:

— Знаю, дед Климент, знаю его конвертики, но нет… Уж сколько раз перерывал письма. Вот — есть для бабки Костадиницы, есть Маноловым, Пеювым… В другой раз и вы получите. Ведь ты четыре