Рассказы - Георгий Райчев

Старик вытирал слезившиеся глаза большим платком и старался собраться с мыслями. Мито прав. Четыре дня тому назад они получили письмо от Кирилла. Длинное, радостное письмо. Дрались. Участвовал в сражениях, а сейчас они в тылу, на отдыхе… И все-таки он не мог не завидовать тем, которые сегодня получат письма.

Теперь он прислушивался ко всему. Спрашивал, старался услышать и понять. И не только о нашей, но и о других землях хотел знать, обо всем мире. Казалось ему, что во всех известиях было что-то и о его Кирилле — хорошее или плохое.

Он изучил карту военных действий, как опытный стратег. Раньше гимназические карты стояли свернутыми в углу в комнате рассыльных. Но когда началась война, их развесили по стенам, и с тех пор, как Кирилл уехал на фронт, старик не отрывался от них. Особенно после того, как получал письмо, где сын упоминал какое-нибудь селение, гору или какую бы то ни было местность.

Дед Климент запоминал название и, надев очки, водил рукой по карте до тех пор, пока не находил нужного ему места; тогда он звал других, показывал им и объяснял. А после особенно важных сражений, если и Кирилл участвовал в них, — к четкам присоединялось еще одно зерно — и место, и дата входили в семейную летопись.

Так он прошел сербские земли, Македонию, Дунай и Добруджу.

Однажды старик получил письмо, раскрыл его и прочел: Кирилл уже подпоручик, офицер!

Вся гимназия узнала: Кирчо стал подпоручиком. С этого дня старик возгордился, сделался придирчивым и важным. Отвечал медленно, с расстановкой. Понятно, ведь, он был уже не просто рассыльным, а отцом офицера!

Как-то раз, проходя мимо витрины магазина, где продавались принадлежности для воинского обмундирования, дед Климент остановил свой взгляд на погонах: особенно привлекли его внимание погоны подпоручиков — желтые, блестящие, с золотыми звездочками на конце. И не в силах устоять перед искушением он вошел и купил их.

А войска передвигались от фронта к фронту. Мысленно шел с ними и дед Климент. Но в его душе все еще боролись горечь и радость. Случалось, целыми днями ходил он веселый, преисполненный добрых надежд и упований. Нет! Кирилл уцелеет! Он вернется живым и здоровым — еще красивее и умнее, чем был. Не может господь посягнуть на его единственного ребенка… Ведь он сам ниспослал ему сына, когда уже не было никакой надежды дождаться новой радости…

В такие минуты он с улыбкой расхаживал взад и вперед, весело постукивал четками, и сердце его волновали хорошие, радостные мысли. Болгария уже становится великой страной. Македония свободна. Фракия и Добруджа свободны. Теперь хватит хлеба для всех, и для Кирилла, Кирчо — он такой заметный и способный. Жил бы да радовался до старости лет… Только бы сохранил его господь.

Но выдавались и тревожные дни. Особенно когда запаздывали письма от Кирилла. Тогда деду Клименту не сиделось на месте. Он, как призрак, бродил по комнатам, скитался по городу, рассеянно проходил мимо людей — смотрел на них и как будто не видел, не узнавал их.

Почему не пишет Кирилл? Почему мучит его? Болен ли он? Ранен ли? Или… или случилось что-то похуже? Он не смел назвать это «что-то», но чувствовал, что при мысли об этом кровь мигом леденела, в горле пересыхало, как будто его сажали в раскаленную печь… Он бессознательно тянул руку к шее, расстегивал ворот куртки и дышал тяжело-тяжело.

— Чего еще хотят эти министры? До каких пор будут воевать и погибать люди? И для чего им столько земли? Не пора ли кончать?! Вот и до трех морей дошли… Или хотят погубить его сына, доброго и умного Кирилла, Кирчо… Его красавца…

Однажды после долгого ожидания пришло письмо от Кирилла. Старик надел очки, осторожно разорвал конверт и прочел. Жив-здоров сын. Было им тяжело, но сейчас все в порядке. Они на отдыхе, а потом еще одно наступление — и конец.

Дед Климент свернул письмо, поднялся и приблизился к большой карте. Оглядев ее, пошарил по ней рукой и подозвал товарища помоложе.

— Марин, подойди-ка сюда. Стань на стул и посмотри там наверху, в углу… Все говорю вам, что очень высоко эта карта — вы ее так и не перевесили на гвоздь пониже. Ведь знаете, что часть Кирилла в Добрудже, а она вон где, на самом верху. Погляди теперь, поищи Кубадин. Запомнил Ку-ба-дин. Там они дрались. Страшные редуты, говорит, настроил противник… Колючая проволока, орудия… Но пройдут и через них, бог даст, пройдут и через них… Может быть, и прошли уже — полмесяца прошло с тех пор, как написано письмо… Где пропадало до сих пор?..

Действительно, на письма стояла дата двухнедельной давности. Но для старика оно было свежим — все равно, что вчера написанным. Он переходил от одного к другому и показывал письмо. Письмо от Кирчо. Здоров. Наступают.

А на другой день в гимназию пришел какой-то солдат. Случилось так, что первым его встретил дед Климент. Остановив его, порасспросил, как и всех попадавшихся ему военных.

Парень пришел из комендатуры. Спрашивал директора. Вызывают его зачем-то к коменданту.

Солдата проводили в директорский кабинет. Директор прочел бумажку, поспешно сунул ее в карман, взял шляпу и, ни слова не говоря, ушел. Все поняли, что он вызван по какому-то важному делу, и с тревогой ожидали его возвращения.

Дед Климент не находил себе места. Сгорбившись, сновал он по коридорам, постукивая за спиной четками, и бранил учениц за дело и без дела. Все видели, что старик обеспокоен, и старались его развлечь.

Но вот директор вернулся — никто не ожидал его так скоро. Он поднялся по лестнице, прошел мимо деда Климента, не глядя на него, — как будто его там и не было.

Тяжелое, мучительное предчувствие сковало сердца.

Директор вошел в кабинет и позвонил, — он вызывал к себе деда Климента.

Когда старику сказали об этом, он спрятал четки, провел дрожащей рукой по лицу и пошел наверх.

А немного погодя двое рассыльных вывели старика из директорской, поддерживая его под руки, чтобы не упал.

Совсем согнувшись, прижав к глазам свой большой красный платок, он плакал навзрыд.

Не было больше красивого, статного Кирилла. Еще до того, как пришло его письмо, он заснул вечным сном в братской могиле под Кубадином.

Три дня старик крепился. Порой сослуживцы даже начинали верить, что его крепкое сердце и на этот раз вынесет беду. Все окружили его заботой и любовью, и товарищи, и учителя, и дети.

Его освободили от всякой работы. Директор возложил на него