Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Горечь на миг исчезла, уступив место теплоте. – Да, она была добра со мной… Всегда меня понимала, даже тогда, когда ты еще не появилась здесь, чтобы помочь мне. Не знаю, как бы я жил без вас обеих. Она была терпеливой, куда терпеливее, чем ты можешь представить. Иногда я превращал ее жизнь в ад… но она не бросала меня, а ждала, полная нежности и сочувствия. Ты же почти не помнишь ее здоровой… здоровой и молодой. Ты не видела, какой она была красавицей.

– Я знаю, – тихо сказала Оливия. – Я помню нашу первую встречу, когда я только-только приехала в Пентланд-Хаус… да и Сабина мне рассказывала.

Имя Сабины внезапно пробудило в нем что-то. Старик резко выпрямился и произнес:

– Не слишком-то доверяй Сабине, Оливия. Она ведь одна из нас. И очень похожа на мою сестричку Кэсси… больше, чем ты могла бы подумать. Вот почему они друг дружку не выносят. Она – это Кэсси наизнанку, если можно так выразиться. Обе готовы на все ради того, чтобы отыскать какую-нибудь беду полюбопытней. Они живут… за чужой счет.

Оливии хотелось перебить его и защитить Сабину, поведать о несчастье, приключившемся с ней… о трагической любви Сабины к мужу; хотелось рассказать о ее бессвязных, порывистых признаниях, но старик не дал ей такой возможности. Он, словно одержимый, все изливал и изливал на невестку темные тайны, долгие годы копившиеся в его душе.

Оливия не переставала думать: «Зачем мне знать все это? Зачем взваливать на себя такую ношу? Почему именно я отыскала письма, надежно спрятанные на чердаке?»

Старик тихо говорил, безостановочно и нервно сплетая и расплетая костлявые пальцы.

– Видишь ли, Оливия… она пристрастилась к лекарствам… и пытаться избавить ее от этой привычки уже невозможно. Впрочем, она в таком возрасте, что это не имеет значения. Если бы она была молода и только начинала жить, тогда, конечно, дело бы обстояло иначе.

Почти бездумно Оливия кивнула:

– Я знаю.

Джон Пентланд быстро поднял на нее взгляд.

– Знаешь? – резко спросил он. – Откуда ты можешь это знать?

– Сабина рассказала.

Он опять склонил голову:

– А-а-а, Сабина! Ну да, кто же еще-то? Она опасна. Слишком много всего повидала. Якшалась непонятно с кем.

И вдруг он повторил то, что Оливия слышала от него после бала:

– Зря она сюда вернулась.

В их странный бессвязный разговор ворвались звуки музыки из далекой гостиной. Глуховатый свекор поначалу их не услышал, но потом выпрямился в кресле, напрягая слух, и спросил Оливию:

– Это молодой друг Сибиллы?

– Да.

– Хороший мальчик, не так ли?

– Очень хороший.

Старик помолчал.

– А что он там играет?

Оливия не смогла сдержать улыбку:

– Песенку «Я вновь влюблен, грядет весна». Жан привез ее из Парижа. Ее написал его приятель… но имена и названия потеряли всякое значение в наше время. Да и в слова никто особо не вслушивается.

Мистер Пентланд невольно усмехнулся:

– Странные нынче названия у песен.

Пожалуй, сейчас Оливия могла бы выскользнуть из комнаты, тихонько уйти. Она встала со стула и даже успела сделать шаг к двери, но Джон Пентланд поднял ладонь в привычном жесте, и невестка почувствовала себя ребенком и подчинилась.

– Я не все тебе сказал, Оливия… Есть еще кое-что, и оно поможет тебе все правильно понять. Кто-то должен узнать это. Кто-то… – Он внезапно осекся, однако же нашел в себе силы продолжить. На костистом лбу выступили вены. – Главным образом это касается ее, – проговорил он и обреченно махнул рукой в сторону северного крыла. – Она не всегда была такой. Мне надо объяснить… Видишь ли, мы поженились совсем юными. Брак устроил мой отец. Мне было двадцать, ей восемнадцать. Отец всегда знал ее семью. Мы состояли в родстве; Сабина, кстати, тоже им родня. Наши отцы учились вместе в школе, состояли в одном и том же клубе, к ней, как к единственному ребенку, должно было перейти немалое семейное состояние. Сама понимаешь, так в наших кругах повелось издавна… Главное, все распланировать заранее, только это важно. Что до меня, то женщин у меня до нее не было, я ни в кого не влюблялся. Был очень молод. Полагаю, они считали меня превосходной партией, словно бы нашу свадьбу предрекли сами суровые и преуспевающие Небеса. Она слыла красавицей… и даже сейчас ее красота полностью не увяла. Милое невинное создание. – Он закашлялся и через силу продолжил: – Но вот умом… умом она напоминала маленького ребенка. Ничего не знала… этакая цветущая невинность, – добавил он с неожиданной свирепостью.

Тут силы покинули его и он замолчал, глядя на море в окне. Старик, как показалось Оливии, мысленно унесся в прошлое, когда бедная сумасшедшая была совсем девочкой и, наверное, не на шутку перепугалась его напористого ухаживания. Стало настолько тихо, что Оливия услышала едва различимый рокот далекого прибоя… затем опять заиграл Жан. Теперь звучал иной мотив… не «Я вновь влюблен», а «Девушка с укулеле».

– Да когда же прекратится эта проклятая музыка?! – воскликнул Джон Пентланд.

– Я пойду попрошу… – начала Оливия, поднимаясь с места.

– Не надо… не уходи. Нельзя… не сейчас. – Он разволновался, смутился чуть не до ужаса, возможно чувствуя, что именно сегодня обязан поведать то, что так долго собирался кому-то рассказать. – Не уходи… пока я не закончу, Оливия. Я должен закончить… Я хочу, чтобы ты знала причину того, что происходило здесь, в библиотеке, вчера и позавчера… Мне нет прощения, но я все-таки попытаюсь кое-что прояснить…

Он встал, открыл один из книжных шкафов и достал бутылку виски. Посмотрев на невестку, старик сказал:

– Не волнуйся, Оливия, я не собираюсь делать это опять. Просто приступ слабости. Это больше не повторится… То, что было вчера… никогда не повторится. Даю тебе слово.

Он налил себе полный стакан, сел на прежнее место и, медленно потягивая виски, продолжил:

– Итак, мы поженились: я полагал, что влюблен в нее, ведь я ничего не понимал в таких вещах… совсем ничего. Но это не было настоящей любовью… Оливия, я намерен сказать тебе правду… всю правду… Это не было настоящей любовью. Просто она оказалась первой женщиной, которую я… познал как сильный и здоровый мужчина.

Он говорил все медленнее и медленнее, будто каждое слово давалось ему с невероятным трудом.

– Она тоже ничего не понимала… совсем ничего. Была такой, какой, по общим представлениям, обязана быть девушка. – И опять в его голосе послышалась горечь. – После первой брачной ночи она изменилась… очень изменилась, Оливия. Догадываешься, что это значит? Наш медовый месяц закончился ее помешательством. Ее воспитывали так, что сами мысли о подобном внушали