Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

священный ужас, к тому же в ее роду имелись безумцы. Она очень изменилась, – меланхолично повторил он, – а когда родился Энсон, окончательно повредилась рассудком. Не хотела ни видеть меня, ни говорить со мной. Вообразила, что я навлек на нее вечный позор… ее больше нельзя было оставлять одну, без присмотра. Она так никогда и не вернулась к людям…

Теперь старик говорил хриплым шепотом. Он опустошил стакан виски, отчаянно пытаясь выбраться из панциря, скрывающего его от мира, от Оливии, которую он почитал и лелеял, даже от миссис Соумс, которую он любил. В гостиной все еще звучала музыка, но теперь ее сопровождал грубоватый и громкий голос Терезы, распевающей «Я вновь влюблен, грядет весна…» Терезе, мрачной, циничной, неуязвимой Терезе, были известны секреты всего живого – от лягушек до мужчин.

– Но здесь история не заканчивается, – очень тихо продолжил Джон Пентланд. – Ибо потом, встретив миссис Соумс, я узнал, что такое влюбиться по-настоящему… Однако было уже слишком поздно, – грустно пробормотал он, словно глядя на трагедию издалека, как человек, не имеющий отношения к произошедшему. – После того, что я сотворил с ней, я запретил себе влюбляться. Я не мог бросить жену. Не мог. Такого не должно было случиться. – Он распрямил свое старое непослушное тело. – Оливия, я рассказываю тебе все это, потому что хочу, чтобы ты поняла, отчего я иногда… – Он замешкался и резко закончил: – Отчего я становлюсь скотиной, какой был вчера. Порой только это и помогало мне выжить… Это никому не вредит. Мало кто об этом вообще знает… я всегда осторожен. Никогда не устраиваю из этого спектакля.

Белая рука Оливии тихонько скользнула по полированной поверхности стола и коснулась смуглых костлявых пальцев, застывших без движения, словно коршун, присевший отдохнуть. Женщина не произнесла ни слова, но этот простой жест оказался красноречивее любых уверений. Второй раз в жизни горящие глаза Джона Пентланда наполнились слезами. Он плакал лишь однажды… в ночь, когда умер внук. Но нынешние слезы не были слезами жалости к себе: Оливия знала, что этот суровый, уставший старик не умеет себя жалеть; сейчас он оплакивал трагедию, невольным участником которой ему довелось стать.

– Милая моя Оливия, я хотел, чтобы ты все узнала… Я никогда не изменял ей, ни разу за все годы, прошедшие после нашей брачной ночи… Я убежден, что никто в мире этому не поверит, но мне нужно, чтобы это знала ты… Ведь я люблю только вас с миссис Соумс, а она давно все знает.

Оливия поняла, что время откровений прошло, однако не сделала попытки уйти: он хотел побыть с ней подольше, сидеть рядом в тишине, чувствовать ее руку. Он принадлежит к той же породе, что и Майкл, подумала она, – это мужчины, которым необходима женщина рядом.

После долгой паузы старик вдруг спросил:

– Этот мальчик у Сибиллы, кто он такой? Что из себя представляет?

– Сабина хорошо его знает.

– Этого-то я и опасаюсь… Он из ее мира, а я не уверен, что это так уж хорошо. В мире Сабины не важно, кто ты и откуда, если ты умен и весел.

– Я присматривалась к нему… Мы разговаривали. По-моему, он как раз такой, о каком может мечтать девушка… Я имею в виду, такая девушка, как наша Сибилла… Глупышки не для него… Глупой жене придется с ним плохо. А вообще, что мы тут можем поделать? Кажется, она сама все за нас решила.

– Он просил ее выйти за него? Говорил с тобой об этом?

– Я не знаю, делал ли он ей предложение. Со мной он, во всяком случае, это не обсуждал. Молодые люди сейчас редко задумываются об условностях.

– Энсону это не понравится. Ох, чую, быть беде… да еще и Кэсси его поддержит.

– Да уж… Но если Сибилла так хочет, то пускай. Я пробовала намекнуть ей, как следует поступать в подобных случаях… – Оливия слегка повела своей белой рукой. – Чтобы никто не смог им помешать.

Старик глубоко задумался и наконец, не поднимая глаз и словно бы разговаривая сам с собой, сказал:

– В нашем роду тайным браком сочетались лишь однажды… Это были Джаред и Савина Пентланд.

– Но счастья это им не принесло… почти не принесло, – сказала Оливия и тут же осознала, что чуть не выдала себя. Пара неосторожных слов, и она бы попалась. А ведь Оливия не хотела обременять свекра еще и историей о тех письмах.

Старик пристально взглянул на нее:

– Но этого никто не знает… Нам лишь известно, что она утонула.

Оливия прекрасно поняла, почему он упомянул тайную свадьбу Савины, вот только сделал он это, вновь облачившись в свой жуткий панцирь и став прежним загадочным и ненастоящим Джоном Пентландом, всегда предпочитающим говорить обиняками.

Музыка в гостиной смолкла, и тишину теперь нарушал лишь далекий, вечный плеск волн, разбивающихся о красные скалы, да эхо шагов в северном крыле.

– Значит, она все-таки не влюбилась в О'Хару? – вдруг спросил свекор. – Зря мы с тобой волновались?

– Сибилла ни минуты не думала о нем в этом смысле… Она считает его стариком… Не надо забывать, насколько она юна.

– А человек-то он неплохой, – заметил Джон Пентланд. – Мне он по душе, да и Хиггинс считает его отличным парнем. Я склонен доверять Хиггинсу. У него на людей чуйка… совсем как на погоду. – Он ненадолго замолчал. – И все же следует быть с ним поосторожнее. Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз. Они обычно лишь о себе думают.

– Возможно, – прошептала Оливия. – Возможно…

В большом зале заскрипели часы, готовясь пробить одиннадцать. Вечер, окутанный дымкой тайн, незаметно закончился. Наконец-то в Пентланд-Хаусе прозвучала правда, мрачная, жестокая, беспримесная правда… которая потрясла так долго жаждавшую ее Оливию.

Джон Пентланд медленно поднялся на ноги: за лето его тело стало непослушным и начало терять подвижность.

– Оливия, уже одиннадцать. Иди-ка лучше спать, тебе нужен отдых.

2

Оливия не пошла в свою комнату, потому что знала, что ей все равно не уснуть, но и не смогла заставить себя идти в гостиную: она все еще была не в том настроении, чтобы видеть молодые лица Жана, Терезы и Сибиллы. Ей претила сейчас сама мысль о замкнутом пространстве, о комнате или даже просто о любом месте под крышей, загораживающей небо. Оливия нуждалась в воздухе и целительном чувстве свободы и забвения, которое дарил ей иногда вид пустошей и моря. Она мечтала вдохнуть полной грудью соленую свежесть побережья, хотела убежать, скрыться от всех. На какое-то мгновение ее