Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

И она испугалась, потому что он не просил ее сделать ничего такого, чего не сделал сам.

Но она никогда не узнает, так ли это. Потому что ей удалось разглядеть, что тот Джон Пентланд, с которым она недавно рассталась, тоже иллюзорен и окутан непостижимой тайной. Она так и не разгадала его суть.

Оливия стояла на мосту в черной тени боярышника; пространство, время и весь мир вокруг словно исчезли, и она осталась в одиночестве – несчастное страдающее создание. В голове у нее роились мысли: «А вдруг он прав? Вдруг я и впрямь превратилась в одного из Пентландов? Тогда понятно, почему борьбе нет ни конца ни края. Будь я обычным человеком… простым и здравым… как Хиггинс… сражаться не было бы необходимости, и сомневаться тоже, и я бы с легкостью шла вперед без малейших колебаний».

Она вспомнила, как старик говорил о парализованном мирке, где все довольствовались одними лишь наблюдениями, жили за счет чужих жизней. «Здравый». Она мгновенно нашла нужное слово для описания состояния ума, противоположного бытующему в Пентланд-Хаусе, и это соображение повергло ее в ужас – ведь тогда «быть Пентландом», подпасть под их чары значит заболеть, потерять рассудок, лишиться всякой способности к действию. И начать жить прошлым, признавая долги чести и чувствуя себя обязанным людям, умершим более века назад.

«А ведь у меня когда-то, – подумала она, – были силы делать то, что мне хочется, что мне кажется правильным».

Оливия вновь вспомнила слова Сабины о том, что мысли в Новой Англии становятся «возвышеннее и реже», а любое действие превращается в моральную проблему, в философское упражнение. Сейчас подобное уходит даже из Новой Англии, но только не из мирка Пентландов, где за прошлое цепляются так же крепко, как за сувениры от знаменитых «дорогих друзей». Оливия отправила весь памятный хлам на чердак, но это ничего не поменяло. В Новой Англии Пентландов все осталось по-прежнему, чего нельзя сказать о Новой Англии О'Хары, Хиггинса и поляков из даремских цехов. Городок преобразился и обновился до неузнаваемости.

Погруженная в мятежные размышления Оливия вдруг ощутила, что на мосту, среди окутанных туманом пустошей, она больше не одна. Чутье со странной уверенностью подсказывало ей, что где-то рядом в темноте находится кто-то еще и, вероятно, наблюдает за ней, и ее тут же охватил ужас, какой временами холодной волной окатывал ее в Пентланд-Хаусе, когда Оливии мерещились окружившие ее призраки, которых нельзя рассмотреть и до которых не дотронуться. И почти сразу она различила вынырнувшие из дымки над лугами фигуры – мужскую и женскую: они шли под руку, вплотную друг к другу. Несколько мгновений Оливия думала: «Я что же, и впрямь помешалась? Начала видеть духов?» Ей пришло в голову невероятное – будто Савина Пентланд и Тоби Кейн поднялись со дна моря и теперь разгуливают по полям и соляным топям. Она смотрела на них сквозь текучую, освещенную лишь звездами дымку, и оттого оба они казались смутными, неясными, расплывчатыми, точно и впрямь восстали из воды. Оливия ясно представила, как влюбленные появляются из волн, и струи стекают с их тел, и они, все еще мокрые, пересекают белый пляж и направляются к старому особняку…

Как ни странно, ужас сразу покинул ее, и она продолжила смотреть на парочку с завороженным удивлением.

Двое приблизились, и Оливия узнала эту кичливую походку, эти кривые ноги наездника. Ей захотелось истерично расхохотаться. Кроликоподобный Хиггинс подбивал клинья к очередной девице. Оливия тихонько отступила под сень боярышника, и парочка прошла мимо, не заметив ее, хотя она стояла так близко, что могла бы коснуться их. И только тогда она узнала женщину. На сей раз спутницей Хиггинса была не полька из Дарема. Ему удалось соблазнить саму мисс Иган, накрахмаленную и деловитую. Сиделка льнула к конюху, незнакомая, покорная, женственная, Оливия никогда прежде не видела ее такой.

Но ее первой мыслью было: «Старая миссис Пентланд осталась одна. Может случиться что угодно. Надо скорее возвращаться в дом». И она тут же разозлилась на обманщицу, а потом догадалась, что именно происходило, когда она с дочерью жаркой летней ночью увидела, как Хиггинс козлом запрыгивает на каменную ограду, стараясь скрыться от света фар. Таинственной женщиной, нырнувшей за стену, была мисс Иган. С тех пор она ночь за ночью оставляла свою пожилую подопечную без присмотра; отсюда и ее внезапная раздражительность и нетерпеливость последних дней, когда Хиггинс запирался со стариком.

Оливия сейчас поняла все, что происходило в течение двух летних месяцев, – все встало на свои места. Старуха сбежала и привела ее к письмам Савины Пентланд, потому что мисс Иган оставила свой пост и отправилась бродить по лугам, повинуясь зову загадочной и необоримой силы, овладевающей по ночам окрестностями. И сегодня эта сила опять вибрировала в воздухе… вокруг нее… в дымке, в полях, в далеком рокоте моря, в запахе скотины и набухающих семян… как в тот самый вечер, когда Майкл пошел за Оливией в сад.

В некотором смысле цепочка событий, приведшая в конце концов к раскрытию тайны Савины Пентланд, тоже была проявлением этой тревожной силы. Рок насмехался над ними… Давняя тайна тяготила Оливию, которой хотелось с кем-нибудь ею поделиться, не удерживая более внутри себя. Осознание того, что она завладела ужасным и постыдным оружием и может сорваться и пустить его в ход, жгло ей душу.

Влюбленные неспешно скрылись в ночи, а Оливия направилась обратно в Пентланд-Хаус, темной квадратной громадиной возвышающийся на фоне фиолетового неба, и, пока она шла, вся злость на предательницу мисс Иган неожиданно развеялась, истаяла, как туман. Она поговорит с сиделкой завтра… или послезавтра; в любом случае история эта тянулась все лето, а ничего страшного так и не приключилось, разве что нашлись письма Савины Пентланд. Оливия почувствовала, что мисс Иган ей даже симпатична, хотя раньше она всегда недолюбливала накрахмаленную деловитую медсестру; ведь, по совести говоря, жизнь мисс Иган представляет из себя сплошной кошмар, вереницу дней в компании сумасшедшей старухи. «И это похоже, – подумалось Оливии, – на мое собственное существование…»

Вдруг до нее дошло, что и она вряд ли сможет объяснить смышленой сиделке, как очутилась на мосту посреди ночи. Все на свете, все помыслы и действия переплетались, становясь чем дальше, тем запутаннее и безнадежнее, сложнее и причудливее. Чтобы сбежать, эту паутину можно было только разрезать.

«Ну уж нет, – решила Оливия, – вы меня тут не удержите… Я