Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Ухмыльнувшись и покачав головой, Гэвин залез в «форд», шумно завел его и двинулся в сторону Бостона. Чуть отъехав, он опять остановился и вышел из машины: от волнения он позабыл защелкнуть капот.

Оставив Гэвина далеко позади и повернув на пастбища, Оливия принялась судорожно размышлять. Чтобы справиться с туманной неразберихой в Пентланд-Хаусе, одной статичной правды будет мало, нужно еще и действовать. До чего же она разозлилась, ужасно разозлилась и на Гэвина за проявленную наглость, и на того, кто передал ему сплетни. Еще она почему-то не могла избавиться от мысли, что в этом замешаны тетушка Кэсси или Энсон, уж больно знакомой казалась использованная тактика: все по заветам Макиавелли – подослать кого-то вроде Гэвина, а не обратиться к ней напрямую. Используй чужака, не доводи до скандала, и невзгоды не разрушат чары над Пентланд-Хаусом. Все смогут и дальше притворяться, будто ничего не случилось, будто все в порядке.

Но сильнее злости был страх, что они прибегнут к той же тактике, чтобы разрушить счастье Сибиллы. Естественно, думала Оливия, они пожертвуют всем ради веры в собственную правоту.

Вернувшись домой, Оливия обнаружила Жана в гостиной и, прикрыв дверь, сказала ему:

– Жан, нам надо немедленно поговорить наедине.

Он тут же ответил:

– Я знаю, миссис Пентланд. Нам надо поговорить о Сибилле.

Он произнес это с таким обезоруживающим простодушием, что Оливия была тронута. Ее поразило, насколько он еще юн и уверен, что все в жизни сложится так, как он пожелает…

– Да, ты не ошибся.

Они сели на стулья Горация Пентланда, и Оливия начала:

– Вмешиваться в чьи-то дела я не хочу и не умею, однако есть некоторые обстоятельства… причины, по которым… – Оливия сделала неопределенный жест рукой. – Поэтому я подумала, нам правда надо… надо…

Жан сразу прервал ее:

– Я все понимаю, миссис Пентланд. Мы с Сибиллой об этом уже говорили… и пришли к согласию. Мы любим друг друга. Мы собираемся пожениться.

Глядя на его молодое вдохновенное лицо, Оливия подумала: «Какой он милый, в нем нет и следа подлости или коварства. Губы полные, рот не кривится, как у Энсона, и кожа свежая и смуглая, а не бледная, какой всегда была у моего муженька. Сколько в нем жизни, и силы, и шарма. Это лицо человека, который хорошо относится к женщинам… по крайней мере кровь у него не ледяная».

– Ты любишь ее… по-настоящему? – спросила она.

– Я… я… Мне сложно ответить на этот вопрос, потому что словами мои чувства не описать.

– Ладно… Жан… послушай… это не просто разговор с матерью о ее дочери. У нас с Сибиллой все гораздо глубже. Ее счастье для меня важнее моего собственного, важнее моей жизни… потому что, ну, она как бы частица меня самой. Я хочу, чтобы у Сибиллы все было хорошо. И ваша свадьба станет не просто свадьбой двух молодых людей. Она значит намного больше. – Оливия помолчала и спросила: – Насколько сильно ты ее любишь?

От волнения он подвинулся на самый краешек стула и сказал, чуть заикаясь:

– Я… я не могу помыслить жизни без нее. Я сам не ожидал такого. Знаете… мы все с ней распланировали… всю нашу общую жизнь. И если я ее потеряю, то мне не важно, что со мной будет дальше. – Он улыбнулся и добавил: – Впрочем… люди всегда так говорят. Это нельзя объяснить словами… но, мне кажется, у нас все по-другому.

– Ты собираешься увезти ее отсюда?

– Да… она говорит: куда я, туда и она.

«Какие они еще молоденькие, – подумала Оливия. – Ни о ком больше не думают… Ни обо мне, ни о дедушке».

А вслух сказала:

– Это правильно, Жан… Я тоже хочу, чтобы ты ее увез… и не важно, что будет дальше, просто возьми и увези ее отсюда.

«И тогда у меня не останется даже дочери».

– Мы поедем в Аргентину ко мне на ранчо.

– Отлично… Думаю, Сибилле там понравится. – Оливия против воли легонько вздохнула, немного завидуя обоим. – Но вы так молоды. Откуда вам знать что-то наверняка?

Жан нахмурился и ответил:

– Миссис Пентланд, мне уже двадцать пять лет… Однако дело не только в этом… Понимаете, я рос во Франции и воспитывался… как француз. И это важно. – Он помешкал, сведя брови к переносице. – Наверное, мне не стоило бы говорить с вами об этом… Вы можете неверно меня понять. Я знаю, как обстоят дела в вашей части мира… Видите ли, меня всегда учили, что влюбляться естественно… это приятно, занятно и сообразно человеческой природе. И я влюблялся, влюблялся не раз… как все молодые французы… притом все бывало всерьез, ведь французам свойственно окружать это чувство ореолом сентиментальности и романтики. Такое у нас в крови. Если же к любви примешивается нечто… нечто постыдное и отвратительное, то настоящий француз не будет этого терпеть. Там не заводят романов с холодной головой, как делают здесь… а я неоднократно слышал о таком от мужчин, когда приехал в Америку. Миссис Пентланд, если вы взглянете на любовь под подобным углом, то, конечно, увидите разницу. У вас тут принято поступать по-другому… И с каждым днем я все отчетливее вижу это.

Он говорил с искренней страстью, а когда на секунду прервался, Оливия тоже промолчала, не желая перебивать Жана, пока он не закончит.

– То, что я пытаюсь объяснить, миссис Пентланд, сложно для понимания. Да, мне всего двадцать пять, но я успел кое-что повидать в жизни. Не смейтесь! Не думайте, что я студентик, решивший выставить себя повесой. Я говорю вам одну лишь правду. Я кое-что знаю о таких вещах… и я рад этому, потому что именно опыт помог мне убедиться, что Сибилла для меня единственная женщина на свете… ради которой я пожертвую всем. И я знаю, как сделать ее счастливой, как быть с ней нежным… я понимаю ее. Я точно знаю, что такому надо учиться… это самое главное для человека. Французы правы. Они возводят любовь в ранг настоящего чуда. – Жан внезапно погрустнел и отвернулся. – Наверное, не надо было говорить вам такое… Но я рассказал все Сибилле. И она поняла.

– Почему же, я тоже думаю, что ты прав… наверное. – Оливия вспомнила трагическую историю Джона Пентланда… а еще всплыла мысль про Энсона, который всегда стыдился любви и относился к ней как к чему-то мерзостному. Для этих мужчин страсть была чем-то темным, чуждым, непременно сопряженным с позором. Оливия невольно подумала о неловких, натужных попытках Энсона заняться любовью, и неожиданно