Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

И тут Оливия впервые поняла, что знает, почему Сабина с таким азартом пускается в интриги; на какое-то мгновение ей открылось то, чего Сабина жаждала всеми фибрами души.

Но вслух она сказала:

– Я, конечно, могу проветрить, однако это все тут разрушит.

Сабина посмотрела ей прямо в глаза:

– И что?.. Разве ты станешь сожалеть? Сочтешь это потерей? Неужто тебе тогда не будет все равно?

Оливия порывисто коснулась руки гостьи.

– Сабина, – сказала она, опустив взгляд, – ты очень дорога мне. И ты это прекрасно знаешь. Пожалуйста, никогда больше не заговаривай со мной о подобном… Умоляю тебя, потому что я не хочу менять свое к тебе отношение… а в таком случае мне придется его поменять. Это мое дело, мое и Майкла… я сама все решу, не исключено даже, что нынче вечером, как только мне удастся с ним встретиться… Так больше продолжаться не может.

Взяв в руки желтый зонтик, Сабина спросила:

– Я по-прежнему приглашена нынче на ужин?

– Конечно, и сегодня мы будем особенно тебе рады… Мне жаль, что ты так быстро уезжаешь… Тут будет ужасно без тебя и Сибиллы.

– Ты тоже можешь уехать, – быстро проговорила Сабина. – Это в твоих руках. Он все бросит ради тебя… все-все. Я точно знаю. – Неожиданно она пристально посмотрела на подругу: – Тебе ведь уже тридцать восемь?

– Послезавтра мне исполнится сорок!

Сабина обвела зонтиком розу на ковре от мануфактуры Савоннери[49] из коллекции Горация Пентланда.

– Срывай цветы, пока можешь, – сказала она, развернувшись, вышла под палящее солнце и зашагала через луга к Брук-Коттеджу.

Оставшись одна, Оливия с облегчением подумала о скором отъезде Сабины. Теперь она понимала, что имел в виду Джон Пентланд, когда говорил: «Зря она сюда вернулась».

5

Жара не спадала до самой ночи и все-таки сумела проникнуть вместе с темнотой в гостиную, где собрались семья и гости: Сабина, Джон Пентланд, миссис Соумс и Оливия – в последний раз сыграть в бридж; с течением вечера игра становилась все хуже и хуже: миссис Соумс забывала, какие у нее карты, Джон Пентланд терпеливо сносил это, Сабина с трудом сдерживалась, но молчала, хотя на ее лице было отчетливо написано: «Еще один вечер я так и быть вытерплю, ведь завтра я опять окажусь в большом, живом мире».

Жан с Сибиллой поначалу сидели за пианино, а потом стали просто следить за игрой. Никто не разговаривал, разве что делали заявки или напоминали миссис Соумс, что пора положить карту дрожащей рукой на стол. В жаркой тишине комнаты даже тихий и спокойный голос Оливии звучал излишне громко.

В девять часов в гостиную зашел Хиггинс и передал Оливии записку: мистер О'Хара опять задерживается в городе, однако, возможно, ему удастся освободиться до десяти вечера, и тогда он обязательно заглянет в Пентланд-Хаус, если, конечно, в особняке еще будет гореть свет. Но если он сегодня не вернется, то завтрашняя утренняя прогулка отменяется.

Когда в гостиной повисла особенно долгая пауза, Сабина прервала ее внезапным вопросом:

– А как продвигается книга Энсона? Наверное, он уже ее заканчивает?

– Да, скоро закончит, – сказала Оливия. – Там мало что осталось добавить. Завтра к нам приедут фотографировать портреты. Они нужны Энсону для иллюстраций.

В одиннадцать, во время подсчета очков, Сабина извинилась:

– Простите, но я должна идти. Завтра рано вставать, чтобы проследить за укладкой багажа. – Повернувшись к Жану, она спросила: – Ты подвезешь меня до дома? Может, и Сибилла проедется с нами по вечернему холодку. Потом ты вернешь ее обратно.

Услышав это, Оливия чуть не закричала: «Не надо, не уезжай. Не оставляй меня сейчас… одну. Ты не должна уходить вот так!» Но она смогла взять себя в руки, тихо произнесла чужим голосом:

– Сибилла, ты там не задерживайся, – и принялась механически, не думая о том, что делает, раскладывать карты по коробкам.

Сначала из гостиной вышла Сабина; за ней последовали Джон Пентланд и миссис Соумс; Жан с Сибиллой чуть задержались, ожидая, когда все покинут комнату, а Джон Пентланд бережно усадит подругу в автомобиль и повезет ее домой. Только тогда, с трудом заставив себя улыбнуться, Оливия сказала:

– Ну?

Сибилла подошла к маме и поцеловала ее.

– До свидания, родная моя, скоро увидимся… Я тебя люблю, – шепнула она.

Жан робко коснулся губами щек Оливии.

Она не могла произнести ни слова, хотя и знала, что дочь обязательно к ней вернется. Однако это будет уже другая Сибилла – Сибилла, ставшая женщиной, а не тот ребенок, который и в восемнадцать лет время от времени ухитрялся взгромоздиться маме на колени. Ее девочка увезет с собой нечто, принадлежавшее прежде лишь одной Оливии, и этого будет уже не возвратить. Она так и не подыскала подходящего напутствия. Просто молча проводила их до двери… и увидела, что Сабина сидит в автомобиле, словно ничего необычного не происходит, хотя Оливия только и думает, как бы уехать с ними вместе, сбежать отсюда куда угодно.

Сквозь вечернюю дымку она смотрела, как машина поехала прочь и как молодые люди обернулись и помахали ей весело и счастливо, предвкушая начало новой жизни… Оливия стояла на пороге, пока свет фар скользил в тишине сначала по аллее, а затем по мосту; наконец он сквозь тьму добрался до Брук-Коттеджа. Было в том доме нечто… нечто такое, чего не ощущалось в атмосфере Пентланд-Хауса: это ведь именно туда бегала Савина Пентланд на свидания с Тоби Кейном.

В застывшем над пустошами мареве разносился рокот далекого прибоя, невольно воскрешая в памяти давно, казалось бы, позабытые строки: «Волны бьются о борта, о скалистый берег»[50]. Шум моря задавал ритм, сверчки и кузнечики (предвестники осени) неумолчно стрекотали и пели, а на горизонте, где-то в стороне Марблхеда[51] мигал и мигал глаз маяка. Оливия со всей ясностью ощутила каждый образ, звук, запах затаившей дыхание ночи. Ей подумалось, что не успеют они еще добраться до Коннектикута, как разразится буря. Им ехать всю ночь напролет…

Вновь появился свет фар: теперь автомобиль Сабины мчался прочь от Брук-Коттеджа через земли О'Хары в направлении шоссе. На мгновение пропав в низине у реки, он опять возник на фоне черной громадины холма, увенчанного городским кладбищем. И вдруг пропал насовсем, оставив Оливию наедине с шумом прибоя, пением сверчков и иронично подмигивающим вдали маяком.

Воображение рисовало, как они сидят рядышком в машине, летящей сквозь ночь, и не думают ни о чем