Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

на свете, кроме своего собственного счастья. Да, что-то уносилось от Оливии навсегда… Ей стало страстно, до ужаса, до физической боли завидно… а потом на нее, застывшую в дверях старого дома, обрушилось жуткое одиночество.

Ее привел в чувство голос Энсона:

– Оливия, это ты?

– Да.

– Что ты там делаешь?

– Дышу воздухом.

– Где Сибилла?

Немного помедлив, Оливия отважно заявила:

– Они с Жаном уехали проводить Сабину.

– Ты же знаешь, я этого не одобряю.

Энсон успел пересечь зал и стоял теперь рядом с женой.

– Ничего плохого не случится.

– Я это уже слышал.

– Энсон, почему ты вечно подозреваешь собственного ребенка?

Оливии не хотелось ругаться с мужем. Она мечтала, чтобы он отстал от нее и дал подняться в спальню, где она в темноте ляжет в постель, – ведь было понятно, что Майкл так и не вернулся из Бостона.

– Оливия, войди на минутку в дом. Нам надо поговорить.

– Хорошо, только, прошу, не затевай сцен. Я слишком устала.

– Никаких сцен… Но нам предстоит кое-что уладить.

Оливия поняла, что сейчас грянет скандал, и решила не слушать мужа, а, пока он говорит, думать о чем-то другом – она давным-давно обучилась этому фокусу. Тихо сев в гостиной, она ждала, что скажет Энсон. Он встал у камина, еще более измученный и желтый, чем обычно. Она знала, что он работал над книгой; знала, что он вложил в этот труд всего себя, всю свою жизненную энергию; но воображение вновь сыграло с Оливией ту же шутку: она смотрела на мужа, а видела Майкла… немного обиженного и дерзкого, наполненного неспешной, неисчерпаемой, непоколебимой силой.

– По большей части это касается Сибиллы, – начал Энсон. – Я хочу, чтобы она прекратила встречаться с тем мальчишкой.

– Не строй из себя тирана, Энсон. Этим ты ничего не добьешься.

Она подумала: «Наверное, они почти доехали до Салема». И сказала:

– Ты ведь ее отец. Почему бы тебе самому не поговорить с дочерью?

– У тебя выйдет лучше. Меня она совершенно не слушается.

– Я с ней уже говорила, – произнесла Оливия и внутренне усмехнулась, ведь ему ни за что не догадаться, какой это был разговор.

– И что в результате? Нет, ты только подумай: уйти из дому посреди ночи!..

Оливия пожала плечами и порадовалась, что перехитрила врага: сейчас Энсон казался не только ее врагом, но и врагом Жана с Сибиллой, врагом всего юного и живого в этом мире.

– К тому же, – продолжил он, – Сибилла не уважает меня должным образом… как родителя. Иногда мне кажется, что она нахваталась дурных идей сначала от тебя, а потом еще и в школе за границей.

– Ну что за гадости ты говоришь! Давай начистоту. По-моему, ты никогда не был ей хорошим отцом. Мне порой даже кажется, что ты вообще не хотел детей. Ты никогда не обращал на них особого внимания… даже на Джека… когда он был жив. Вел себя так, словно они не наши, а чужие. Оставлял их на меня… на одну меня.

Тонкая шейка чуть напряглась, и Энсон пробормотал:

– На то имелись причины. Я человек занятой… И большую часть времени посвящаю не зарабатыванию денег, а вещам, которые помогают исправить мир к лучшему. Так что если я и пренебрегал детьми, то по веской причине… Не у всякого, знаешь ли, столько хлопот, сколько у меня. Вдобавок книга забирает всю мою энергию. Оливия, ты несправедлива ко мне. Ты никогда меня не понимала.

– Возможно, – согласилась та.

Как же ей хотелось бросить ему: «Да кому вообще нужна эта твоя книга? Кому какая разница, написана она или нет?» Но Оливия знала, что следует продолжать лукавить, и потому сказала:

– Можешь больше не переживать. Сабина завтра уезжает, и Жан едет с ней. – Она вздохнула. – Так что никто тебя больше не потревожит. Теперь вряд ли случится нечто непредвиденное.

– Да, и еще одно, – сказал он. – Я про твою измену мне и семье.

Оливия, несколько насторожившись, спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, о чем я.

Она поняла, что Энсон встал в позицию обманутого мужа, приняв на себя мученичество того же рода, какое столь мастерски использовала тетушка Кэсси. Он собирался вести себя терпеливо и благожелательно, дабы у нее не было сомнений в собственной порочности; в груди Оливии медленно, но верно закипал гнев, и она решила обратить его уловку против него самого:

– Энсон, по-моему, ты говоришь вздор. Я никогда в жизни никому не изменяла. Твой отец подтвердит это.

– Мой отец всегда проявлял слабость, если дело касалось женщин, к тому же сейчас он впадает в детство. Он настолько стар, что прощает всех подряд и потворствует кому ни попадя. – Помолчав, Энсон добавил: – Речь об О'Харе. Я не такой дурак, каким кажусь тебе, Оливия.

Некоторое время они безмолвно смотрели друг на друга, и в конце концов Оливия не выдержала и спросила, ударив сразу наотмашь:

– Энсон, ты разрешишь мне развестись с тобой?

Вопрос застал мужа врасплох. Его лицо посерело, длинные, тонкие, чрезвычайно нервные руки затряслись. Оливия поняла, что угодила в самое больное его место – в его небывалых размеров гордость и честь. У него в голове не укладывалось, что жена захочет променять его на другого мужчину, в особенности на того, кого он, Энсон, столь долго и открыто презирал, на человека, обладающего качествами, Энсону Пентланду совершенно не свойственными. Слова жены показались ему попыткой принизить его драгоценное достоинство.

Он выдавил из себя ухмылку, попытавшись высмеять ее:

– Ты что, потеряла рассудок?

– Нет, Энсон, я не теряла его ни на секунду. Я задала тебе простой вопрос. Разводы случаются.

Прежде чем ответить, он принялся в глубочайшем волнении метаться по комнате – странная фигура, абсолютно неуместная среди экзотичных, красивых картин, стульев и ваз Горация Пентланда: он настолько же был чужд общей атмосфере обновленной гостиной, насколько парой месяцев ранее соответствовал музейной коллекции семейных реликвий Пентландов.

– Нет, – повторял он опять и опять. – Ты просишь о невозможном! Завтра, когда ты проснешься не такой усталой, ты сама поймешь, как нелеп твой вопрос. Нет… Я о подобном и помыслить не могу!

Оливия попыталась сохранить спокойствие.

– Это потому, что ты не хочешь ставить себя в сомнительное положение?

– Дело не в этом… Но с чего тебе со мной разводиться? Мы с тобой неплохо живем: дружно, удобно, счастливо…

Она перебила его:

– Разве?

– А ты, Оливия, чего ожидала… Думала, что романтика – это навсегда? Мы гораздо счастливее многих пар.

– Нет, – медленно проговорила она. – Кажется, Энсон, счастье вообще мало что для тебя значит. Ты выше таких понятий,