Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

не предложила. Надеюсь лишь, что этим ее недобрый замысел и ограничивался. В любом случае она разбила Кэсси в пух и прах… как того и желала больше всего на свете… – Старик с тревогой посмотрел Оливии в глаза. – Полагаю, он увезет ее с собой?

– Да. Сначала они отправятся в Париж, а потом в Аргентину.

Внезапно он робко и нежно дотронулся до ее плеча:

– Трудно тебе придется, деточка… без нее.

К горлу Оливии подступил комок, но ей совсем не хотелось его жалости. Она ненавидела, когда ее жалели, ибо считала жалость свидетельством собственной слабости.

– Ну, иногда они будут приезжать, – поспешила она заверить свекра. – И наверное, когда-нибудь вернутся сюда насовсем.

– Да… Однажды Пентланд-Хаус перейдет к ним по наследству.

И тут Оливия поняла, что должна рассказать свекру еще кое о чем, пусть это и будет выглядеть как признание. Причем тайну необходимо открыть именно сейчас, когда он упомянул о том, что со временем особняк и капиталы Пентландов перейдут по наследству к Жану.

– Есть еще одна вещь, о которой я молчала, – начала Оливия. – То, что я хранила в секрете, потому что желала Сибилле счастья… несмотря ни на что.

Старик тут же прервал ее:

– Я и так все знаю.

– Но вы не можете знать, о чем я говорю.

– А я знаю, потому что мальчик сам мне открылся. Я ходил к нему поговорить про Сибиллу, хотел убедиться, что не ошибся в нем… и через некоторое время он все мне рассказал. Это очень достойный поступок. Он ведь мог просто промолчать. Сабина бы точно предпочла ничего не говорить… пока не стало бы слишком поздно.

Слова свекра привели Оливию в замешательство, ведь она ожидала его неодобрения и гнева. Она искренне боялась того, что он воспримет утаивание как предательство и их длительной, основанной на доверии дружбе придет конец.

– Мальчик ни в чем не виноват, – продолжил Джон Пентланд. – Такому внятного объяснения не найти. Но он хороший… Сибилла полностью ему доверяет. И уж что-что, а голова-то на плечах у нее имеется. – Он вздохнул и опять посмотрел на невестку. – Но я бы пока молчал о начале всей этой истории… даже Энсону не стоит говорить ни слова. Может, они никогда ни о чем не узнают, а чего не знаешь, того и нет.

Оливии казалось, что чем ближе она узнает свекра, тем более таинственной фигурой он становится, ибо каждый подобный искренний разговор открывал такие новые глубины его личности, которых она не могла и предположить. Не исключено, что где-то внутри его, тщательно сокрытая от остальных, таилась столь невероятных масштабов человечность, с какой Оливии еще сталкиваться не доводилось. Она думала: «А я-то всю жизнь считала его непробиваемым, холодным и вечно недовольным». Лишь сейчас она начала постигать всю безразмерную мощь его души, томящейся в одиночестве, силу человека, держащего всех на расстоянии.

– А как ты сама, Оливия? – вдруг спросил он. – Ты счастлива?

– Да… По крайней мере нынче утром… когда радуюсь за Сибиллу и Жана.

– Это правильно, – с тихой грустью произнес он. – И очень хорошо. Они сделали то, на что мы с тобой никогда бы не решились. У них будет все, чего никогда не было и не будет у нас, потому что мы опоздали. Но мы хотя бы помогли им пройти по этой дороге, а это уже кое-что. Так что знай, я все понимаю. А теперь давай-ка сообщим остальным. Ох, что сейчас будет!

Они бы отправились в дом немедленно, если бы Оливии не пришла в голову странная идея, дававшая надежду хоть немного потрафить свекру. Ее вновь поразила его манера говорить, словно он стоит на пороге смерти или уже мертв… и он выглядел таким дряхлым и усталым.

– Я давно хотела кое-что у вас спросить, – начала она и, чуть помешкав, решилась: – Это касается Савины Пентланд. Сколько детей у нее было?

Старик окинул ее пронзительным взглядом черных глаз:

– Откуда такой интерес?

Оливия, попытавшись увильнуть, пожала плечами и пробормотала:

– Да ниоткуда… Просто любопытно стало, может, из-за книги Энсона.

– Так ты интересуешься прошлым, Оливия?

– Да.

– Ну, у нее был только один ребенок… когда она утонула, ему исполнился год. Потом он стал моим дедом. – Свекор опять внимательно посмотрел на нее. – Давай выкладывай. Почему ты об этом спрашиваешь?

Она опять замешкалась:

– Даже не знаю… Видите ли, мне показалось…

– Ты что-то нашла? Или она, – он махнул рукой в сторону северного крыла, – она что-нибудь тебе рассказала?

Этому удивительному старику, догадалась Оливия, известно про письма.

– Да, – тихо подтвердила женщина. – Я кое-что нашла… на чердаке.

Он вздохнул и опять посмотрел вдаль, за мокрые луга.

– Итак, ты тоже знаешь… Она первая их обнаружила, а потом опять спрятала. Мне так и не отдала из-за своей ненависти… все мстила за ту ночь после свадьбы. Я тебе рассказывал… А позднее не смогла вспомнить, где они… бедняжка. Но она мне про них говорила. Иногда пыталась унизить меня, утверждая, что никакой я не Пентланд. По-моему, из-за этих писем у нее еще сильнее, чем раньше, помутился рассудок. Она вбила себе в голову, что на нашей семье лежит страшный грех и ей суждено его искупить…

– Она говорила правду, – тихо сказала Оливия. – И нет никаких сомнений в том, что письма писал Тоби Кейн. Я сравнила почерк с другими его письмами, которые лежат у Энсона. – А потом она спросила: – Так вы всегда… всегда это знали?

– Всегда… – грустно подтвердил Джон Пентланд. – Это многое объясняет… Иногда мне кажется, что все, кто потом родился, должны расплачиваться за тот грех. Ведь, если вдуматься, все обернулось очень и очень плохо…

Оливия догадалась, что он имеет в виду. Она опять увидела, насколько сильно он верит в такие вещи: эта вера составляла самую его суть.

– Оливия, письма у тебя? – спросил он.

– Нет… я их сожгла… прошлой ночью… они очень меня пугали. Я боялась, что сотворю с ними что-то постыдное. Но если их сжечь, то никто в такую нелепую историю не поверит, ведь доказательств не будет. А еще я боялась, – тихо добавила она, – того, что они в себе несут: нет, не того, что в них написано, а того, как именно это было написано.

Он неловко и робко взял ее руку и осторожно поцеловал.

– Оливия, милая, ты правильно поступила. У них… у тех, кто остался, только и есть, что вера в прошлое. Мы не можем лишить их ее. Сильные не должны обижать слабых. Это было бы слишком жестоко. Энсон посвятил всего себя единственной цели,