Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

бледность никуда не делась, руки уже не дрожали; он говорил и преисполнялся достоинства, а в какой-то момент даже стал велеречивым и в его голосе появились нотки того благочестивого пыла, благодаря которым Апостол Джентльменов сделался известным и модным проповедником. Возможно, впервые со времен детства, когда рыжеволосая Сабина смеялась над его кудряшками и бархатными штанишками, Энсон почувствовал себя значительным и могущественным. Его по-настоящему опьянила воображаемая власть над женой. В своем благородном запале он на мгновение сделался благодушным, едва ли не идеальным человеком.

Выдержав паузу, Оливия спокойно спросила:

– А что, если я просто уеду… и мы не станем затевать развод?

Ее вопрос вновь пошатнул уверенность мужа; Оливия знала, что нанесла удар по самому слабому месту в его обороне – по боязни скандала.

– Ты ни за что так не сделаешь! – взвился он. – Нельзя… нельзя вести себя как уличная девка!

– Уличные девки не любят только одного-единственного мужчину… А я, кроме него, никого никогда не любила.

– Ты не вправе навлекать такой позор на Сибиллу, раз уж остальные тебя не волнуют.

«Он понимает, что я так не поступлю, духу у меня не хватит. Знает, что я слишком долго прожила в этом мирке». Но вслух Оливия сказала:

– Ты меня не знаешь, Энсон… За все эти годы ты так меня и не узнал.

– К тому же, – поспешно добавил он, – твой ирландец и сам не пойдет на скандал. Такие честолюбцы не рушат свою карьеру ради бегства с женщиной. Ты бы знала это, если бы спросила его о таком.

– Но он готов ее разрушить. Он уже сказал мне это. Хотя тебе его никогда не понять. – Энсон молчал, и Оливия добавила с иронией: – Джентльмену вроде тебя вообще не пристало говорить подобным образом. Нет, Энсон, думаю, ты совсем не знаешь, как устроен мир. Ты же никуда не ездил, забился в свой закуток и оттуда не высовывался. – Она со вздохом встала. – Это бесполезный разговор. Я иду спать… По-моему, мы должны бороться, пока в нас есть силы… но бывают моменты… например, как сегодня, когда ты отнимаешь их у меня. И все же однажды… кто знает когда… ничто меня тут больше не удержит…

Она ушла, не потрудившись объяснить свои последние слова, потерянная и подавленная тщетой происходящего. Не способная избавиться от ощущения, что похожа на дурачка, размахивающего руками посреди пустого поля.

Глава 10

1

Под утро недвижная, душная жара без предупреждения обернулась невероятной грозой, заполнившей все небо ослепительными вспышками молний и оглушившей округу диким воем ветра и раскатами грома, а когда рассвело, Оливия увидела, что луга помяты бурей, залиты водой и усыпаны сломанными ветками, а яркий сад изранен и побит градом.

Энсон вышел к завтраку свежим, аккуратным и тщательно выбритым, словно несколькими часами ранее не было никакой ссоры в гостиной, словно произошедшее не оставило ни малейших следов на его приглаженном образе, который он демонстрировал миру. Оливия молча налила ему кофе и, как делала каждое утро в течение двадцати лет, подставила щеку для поцелуя – отстраненного, холодного, бездумного поцелуя, – а потом с порога дома глядела вслед автомобилю, увозящему мужа на железнодорожную станцию. Ничего не поменялось; Оливии невольно подумалось, что жизнь в Пентланд-Хаусе уже невозможно переменить.

Она вернулась в дом, и Питерс позвал ее к телефону принять телеграмму от Жана и Сибиллы: в семь часов утра они поженились в Хартфорде.

Оливия тут же побежала искать Джона Пентланда и обнаружила его у конюшен, где свекор разговаривал с Хиггинсом. Несуразная парочка стояла возле рыжей кобылки, а та следила за ними маленькими злющими глазками; беседа велась в дружеской манере, обычной для мужчин, когда речь заходила о лошадях, и Оливия, подойдя поближе, в очередной раз восхитилась огненной красотой животного, гордой посадкой головы, подергиванием трепетных ноздрей при дыхании, дикой искоркой во взгляде. Это было необыкновенное, не лишенное пороков, но прекрасное создание. Оливия услышала, как Хиггинс утверждает, будто не надо больше пытаться укротить кобылку: невозможно, мол, терпеть лошадь, которая лягается, оглушительно ржет и пускает в ход зубы при виде своих сородичей…

Хиггинс заметил Оливию первым и, коснувшись рукой козырька, поздоровался; когда же к ней повернулся старик, она сообщила:

– Мистер Пентланд, у меня для вас новости.

Он немного удивленно, но с пониманием прищурился и спросил:

– Про Сибиллу?

– Да… Это случилось.

Оливия заметила недоумение конюха и поддалась желанию поделиться вестью и с ним. Конечно, он должен узнать ее одним из первых. Поэтому она сказала:

– Это касается мисс Сибиллы. Сегодня утром в Хартфорде она вышла замуж за мистера де Сиона.

Слова произвели на Хиггинса магическое действие: его уродливое морщинистое лицо осветила широкая улыбка, и он восторженно хлопнул себя по колену.

– Вот так новости, мэм… Скажу вам прямо, я всегда был только за. Навряд ли она встретила б кого лучше… а он и подавно.

И, вновь поддавшись порыву, Оливия спросила:

– Так, значит, это хорошо?

– Лучше не бывает, мэм… Парень один на миллион. Я других таких, ей подходящих, и не знаю. Я все боялся, как бы она в мистера О'Хару не втюрилась… Ей-то нужен был кто помоложе.

Оливия, довольная, отвернулась от него, избавившись от тревоги, не покидавшей ее с той самой минуты, когда дочь с женихом уехали из поместья. В голове вертелось: «Хиггинс никогда в людях не ошибается. У него на них чуйка». Почему-то из всех окружающих больше всего в этом вопросе она доверяла именно ему.

Джон Пентланд повел невестку подальше от любопытного конюха, к живой изгороди, окружавшей сад. Новость произвела на него странное впечатление: он побледнел и долго стоял молча, глядя вдаль поверх кустарника. Наконец он спросил:

– Когда они сделали это?

– Прошлым вечером… Она поехала с ним на машине и не вернулась.

– Надеюсь, мы не ошиблись, – проговорил он. – Не сглупили.

– Нет, я убеждена, что все хорошо.

Сияние солнечных лучей, уверенность в том, что судьба благополучно сбежавшей Сибиллы сложится счастливо, свежесть воздуха с ароматами прошедшей грозы и наступающей осени вскружили Оливии голову, и она позабыла о всех бедах и даже о том, что сегодня ей исполняется сорок лет.

– Они уехали на автомобиле Сабины? – спросил старик.

– Да.

Внезапно улыбнувшись, он заметил:

– Она-то, поди, думает, что подложила нам свинью.

– Нет, она знает, что все произошло с моего одобрения. Она первым делом вспомнила обо мне. И сама все предложила…

Джон Пентланд заговорил вновь, но теперь с ноткой горечи в голосе:

– Еще бы