Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Но почему ты ни разу не говорил со мной о Сибилле? – спросила Оливия. – Всем кругом все давно было ясно, а ты продолжал молчать.

Он некоторое время не отвечал ей. Его голубые глаза затуманились, как от боли, и он, глядя Оливии в лицо, признался:

– Сложно объяснить, почему так. Я боялся подойти к вам, думал, вы не поймете, и чем дольше я здесь оставался, тем труднее мне было сказать вам, потому что… потому что тут, в Дареме, все только и говорят о предках и семье, которые являются началом и концом всему. Кажется, все здесь в первую очередь задаются вопросом о происхождении. Им важно лишь прошлое, но никак не будущее. А у меня, видите ли, в некотором смысле… семьи нет. – Он пожал широкими плечами и повторил: – В каком-то смысле у меня нет семьи. Понимаете, моя мама никогда не выходила замуж за отца… По крови у меня нет права и на фамилию де Сион. Я… Я… Ну, я незаконнорожденный, и я даже не надеялся, что кто-то из Пентландов захочет меня выслушать, если я заговорю про Сибиллу.

Жан заметил, как Оливия удивленно вздрогнула, однако не понял, что беспокойство в ее глазах не имело отношения к тому, что она от него узнала: на самом деле она сразу принялась думать о том, в какое опасное оружие превратятся эти сведения, как только станут известны Энсону, тете Кэсси и даже самому Джону Пентланду.

Жан заговорил опять, все с той же страстной и серьезной искренностью:

– Я не буду придавать этому никакого значения, пока Сибилла думает так же, но, видите ли… это сложно объяснить, потому что тут все совсем не так, как кажется на первый взгляд. Я хочу, чтобы вы знали: моя мама чудесная женщина… Нет, не стану я про нее здесь объяснять, никому ничего не скажу… разве что Сибилле и вам.

– Сабина говорила мне про твою маму.

– Миссис Кэллендер уже давно с ней знакома… Они очень дружат, – подтвердил молодой человек. – Вот она понимает.

– Однако об этом… она не упоминала. Так ты хочешь сказать, что Сабине все известно?

– Про такое трудно говорить… особенно тут, в Дареме; по-моему, она считает, что это повредит мне… тем более теперь, когда она узнала о нас с Сибиллой.

И Жан торопливо повторил историю, которую уже рассказывал Сибилле, чтобы попытаться убедить Оливию взглянуть на все теми же глазами, что и он, и Сабина, и даже его отчим, старый аристократ де Сион… чтобы объяснить ей, в общем-то, необъяснимое. Жан рассказал, что его мать отказалась выходить замуж за любимого человека, «потому как его внешняя жизнь… А она к ней отношения не имела… Так вот, эта жизнь предполагала некоторые условности, которые оказались маме совсем не по душе. Она поняла, что брак лучше не заключать… Для нее лучше, и для него, и, самое-то главное, для меня… Во имя успеха он шел на многое, иногда на вещи неприемлемые, подлые. Она такого простить не могла… и замуж за него не вышла. Я сейчас оглядываюсь назад и понимаю, насколько она была права. От этого ее жизнь сильно не поменялась. Она жила за границей… как вдова, и мало кто, за исключением пары-тройки друзей, знал правду. Сам-то он занимался политикой и потому очень боялся скандала. Маме не хотелось, чтобы я рос под его влиянием, и я думаю, что это было правильно. Он творил всякое нехорошее и нечестное… Да и сейчас продолжает. Понимаете, он политик… нет, скорее политикан. Теперь он сенатор, однако ничего не изменилось. Я мог бы назвать вам его имя… Некоторые считают его выдающимся человеком… но я обещал маме молчать. Он думает, я умер… Он как-то раз приходил к ней, хотел меня увидеть, хотел помочь мне получить образование и устроиться в жизни. Сказал, что у него в Америке есть связи… а она просто ответила, что я мертв… убит на войне».

К концу рассказа лицо юноши светилось сыновней любовью. В неожиданном порыве энтузиазма он добавил:

– Нет, чтобы правильно меня понять, вам надо говорить именно с ней. Как только вы узнаете ее поближе, вы все поймете, поймете, что она великая женщина… одна из самых сильных женщин в мире. Такое невозможно объяснить словами, вам или даже Сибилле… Нельзя вот так сразу взять и объяснить. Надо знать ее лично.

Если бы у Оливии и оставались какие-то сомнения или страхи, она бы все равно поняла, что вмешиваться уже поздно, но она не собиралась этого делать, да и волю влюбленных друг в друга Сибиллы и Жана было не поколебать. Что касается рассказа Жана о матери, то Оливия прекрасно уловила всю его суть – но скорее наблюдая за юношей, чем вслушиваясь в слова. Вероятно, мать отличалась теми же решимостью и пылом, что и сын… а таким качествам противостоять невозможно. Но ей все равно не хотелось принимать отношения детей как данность: Оливия опасалась этой внезапной страсти, несущей в себе что-то от темной любви Савины Пентланд.

– Если никто здесь об этом ничего не знает, то ничего и не стоит говорить, – предостерегла Оливия. – Признание может лишь навлечь беду на всех нас. Это только твое дело… твое и Сибиллы. Никто не имеет права не только вмешиваться в него, но даже и обсуждать; а они наверняка попытаются вмешаться… если вы с Сибиллой не сделаете то, что хотите… очень быстро. Иногда мне кажется, что они способны на все.

– Вы советуете… – нетерпеливо начал он.

Оливия вспомнила, на что в ночном разговоре смутно намекнул Джон Пентланд, и сказала:

– Однажды в семействе Пентланд уже был заключен тайный брак.

– И вы не станете возражать? – воодушевился Жан. – Вас не ранит… если мы сделаем это таким образом?

– Я просто не буду ни о чем знать, – спокойно уверила Оливия, – а потом станет уже поздно что-то предпринимать.

– Любопытно, что мы тоже думали об этом, – признался он. – Мы говорили о таком с Сибиллой, но она боится, что вам нужна роскошная свадьба и все такое…

– Нет, по-моему, лучше вообще обойтись без свадьбы… особенно с учетом обстоятельств.

– Миссис Кэллендер тоже считает, что это лучший выход… Она предложила нам уехать на ее автомобиле, – радостно сообщил юноша.

– То есть вы успели уже обсудить все с ней? Раньше, чем со мной?

– Ну, понимаете, она совсем другая… Они с Терезой… не совсем даремцы. К тому же она первая завела