Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин

— Искупались? — спросил он, не зная, что сказать.

Лиза вздохнула всей грудью:

— Ох, с наслаждением искупалась. Я ведь четверо суток в дороге, прямо голова стала болеть от поездной сутолоки.

Наклонив голову, Лиза посмотрела на Глеба Ивановича сквозь опущенные на лицо густые пряди волос:

— У вас в комнате пусто, как в степи. Не балуете вы себя.

— Я уже привык к этому,— усмехнулся Шевалдин.

Лиза закинула волосы за спину, небрежно скрепила их гребнем, придвинула пудреницу и, почти не глядя в зеркало, стала пудриться ловкими, заученными движениями. Потом она взяла помаду и спросила, тихонько посмеиваясь:

— Вам нравятся подкрашенные губы?

— Я не думал об этом,— смутился Глеб Иванович,— но скорее — нет.

— Почему?

Она коснулась тюбиком слегка оттопыренных губ, разгладила краску мизинцем, быстро и умело подрисовала уголки на верхней губе.

— Потому что все-таки это неестественно,— сказал Глеб Иванович, глядя на Лизу.— Я не люблю лжи...

Лиза серьезно, не улыбаясь, выслушала Глеба Ивановича, взяла со стола носовой платок, стерла с губ краску и сказала виновато:

— Я не знала, что вам не нравится это...

И опять, как там, в двуколке, Глеб Иванович увидел в глазах Лизы выражение испуга, как будто то, что она делала, было слишком дурным, и она боялась, что ее накажут за это.

— Это вы напрасно, Лиза,— пробормотал Глеб Иванович,— если вам нравится, зачем же вы стерли краску? Я ведь только так сказал, между прочим...

Пока они разговаривали, почти совсем стемнело. Фома внес в комнату зажженную лампу, убрал с помощью Лизы стол и стал возиться с тарелками и стаканами.

— Вы, Лиза, ужинайте,— сказал Глеб Иванович,— а я прошу простить меня — там собрались ученики, нам надо побеседовать. Сегодня у нас продолжается работа. Мне не хочется отправлять ребят домой: они шли в школу из трех хуторов.

— Но ведь сейчас каникулы?! — удивилась Лиза.

— Ну и что ж? Летом тоже находится дело. Мы недолго...

— Тогда я лучше подожду вас и поужинаем вместе.

— Нет-нет,— загорячился Глеб Иванович,— как вам не стыдно? Вы кушайте, а то я рассержусь...

Он вышел из комнаты, захватив с собой бинокль.

Лиза нехотя поела, попросила Фому открыть окно, положила на подоконник подушку и присела на табурет у окна.

— Фома Григорьевич, можно погасить лампу? — спросила она.

— А чего же, конечно, можно,— согласился Фома. Керосин незачем жечь напрасно. Только я уж посижу тут с вами, Лизавета Сергеевна, чтоб вам не было скучно.

— Пожалуйста.

Фома погасил лампу, присел у стола и закурил, молча наблюдая за Лизой. Она, облокотившись на подушку, смотрела в окно.

За окном, в неярком лунном свете видны были едва заметные вершины холмов, серебристые пятна солонцовых западин, тонкие, как прутики, стволы яблоневых саженцев, среди которых слышался приглушенный голос Глеба Ивановича:

— В светлой полосе, которую вы видите, очень много звезд, и все они несутся по бесконечным пространствам вселенной гигантским потоком. Звезды не все одинаковы; одни из них движутся быстрее — их называют «быстролетящими», другие движутся медленнее, отстают и постепенно покидают звездный рой Млечного Пути, оставаясь в одиночестве...

Фома не видел, как Лиза, слушая Глеба Ивановича, долго смотрела в темное, глубокое небо и беззвучно заплакала, прижавшись к подушке.

8

После того как ученики разошлись по домам, а Фома лег спать, Лиза и Глеб Иванович вышли из комнаты и отправились в степь. Они пошли довольно далеко, к самым холмам, и там сели на бровке полынных зарослей.

В степи стояла та глухая тишина, какая бывает только вдали от больших городов и от железной дороги. Эта степная тишина не была мертвым безмолвием — ночная степь жила своей жизнью, но в ней не было того невнятного, бесконечного гула, который в городе не прекращается ни днем ни ночью. Общая тишина ночи только подчеркивала и оттеняла немногие звуки в степи.

Тут можно было услышать все: как протяжно и тонко перекликнутся сверчки, как прошелестят и умолкнут травы или пройдет, крадучись по зарослям полыни, осторожный хорек. Тут, в этой тишине, ощущалось само дыхание вселенной — от легкого ветерка до еле слышного подземного шороха живых существ.

Степь лежала тихая, окутанная сумраком августовской ночи, и над степью сияло высокое темное небо, на котором мерцали звезды. Среди этих мириад звезд,— то далеких, еле заметных, то таких ярких, что можно было различить оттенки их мерцающего свечения,— пролегала призрачно-светлая, повитая искрящейся дымкой, полоса.

В ее безгранично глубокой протяженности, еле-еле видимые, почти недоступные человеческому взору, уходящие в небесную высь, слабо светились самые далекие звезды, и их было такое множество, что они уже не отделялись одна от другой, а казались трепетной туманностью, тающей в синеве великого пространства, которому не было ни начала, ни конца...

Лиза коснулась рукой руки Глеба Ивановича и прошептала:

— Я слышала ваши слова о быстролетящих звездах и о тех звездах, которые в силу законов своего движения отстают, покидают звездный рой и остаются в одиночестве... Я слышала это, и мне стало страшно.

— Лиза, расскажите, что с вами произошло и почему вы тогда перестали писать мне,— сказал Глеб Иванович.

— Я все расскажу,— волнуясь, ответила Лиза,— только для этого я приехала. И если вы когда-нибудь сможете простить меня, не сейчас, а когда-нибудь, я прошу вас простить...

И она, отстраняясь от Глеба Ивановича и глядя в сторону, стала рассказывать ему все, что пережила за два года.

Она рассказала о том, как познакомилась с человеком, который был молод, весел и красив, гораздо красивее Глеба Ивановича. С ним, с этим человеком, никогда не было скучно: он умел занимать тысячами мелочей, он окружил ее такой заботой и таким вниманием, что ей казалось, что он живет только для нее одной и что никто другой для него не существует.

— Этот человек служил в армии,— тихо сказала Лиза.— Я не знала, что он там делал, но поверила его рассказам о подвигах, которые он совершил, о страшной опасности, которой он подвергался, я поверила горячим словам о его мужестве, силе, ловкости. Мне тогда не казалось смешным и странным то, что он сам все это рассказывал о себе, потому что он казался мне честным и порядочным человеком...

Словно боясь, что Глеб Иванович не станет ее слушать