Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин

— Он стал часто бывать у нас, носил мне подарки, говорил о своей любви. Потом он сказал, что его часть уходит в Германию и что мне можно уехать с ним, поступив на работу в их полк по вольному найму.

— Как? — сквозь зубы спросил Глеб Иванович.

— Он так сказал — «по вольному найму».

— И вы поехали?

— Поехала,— прошептала Лиза.— Он говорил мне, что любит меня и всегда будет любить. Он... обещал мне много такого, что меня привлекало тогда, но что сейчас вызывает во мне только боль и отвращение.

— То есть он купил вас тряпками? — грубо спросил Глеб Иванович.

— Нет, что вы! — голос Лизы дрогнул.— Этот человек нравился мне. И я не знаю, как это все получилось...

Глеб Иванович встал, потом снова сел и спросил негромко:

— Вы жили с ним?

— Да,— еле слышно прошептала Лиза.

— Потом он вас бросил?

— Нет, я сама ушла. Я поняла, что он собой представляет, и узнала то, что он скрывал. Его товарищи рассказали мне, что он ни разу не был в боях, что всю войну он прослужил фельдшером в тыловом госпитале, что у него в Одессе жена и ребенок, что он... даже...

— Что? — перебил Глеб Иванович.

— Что он... что его судили за... расхищение... за кражу спирта.

Глеб Иванович стиснул Лизину руку.

— Молчите, Лиза! — хрипло сказал он.— Молчите, прошу вас. Я все знаю, то есть я не хочу этого знать. Я знал только то, что с вами случилось что-то плохое... Я даже предполагал, что с вами могло случиться именно то, что случилось... Подождите! Я предполагал это не потому, что вы были дурным человеком, а потому, что ваша родная мать написала мне, что вы... «устраиваете свою судьбу»... Чудесное слово — судьба!

Он раздражался, путал слова, встал и заходил взад и вперед. Краснея от стыда и жалости к Лизе, волнуясь и вновь раздражаясь, он заговорил с сердитой укоризной:

— Вы никогда не потрудились задать себе вопрос: что такое любовь? Вы думали, что любовь исключает долг, и считали ее цепью легких удовольствий. Я вот любил и люблю вас... Да, да, люблю...

Лиза заплакала и закрыла лицо руками.

— Я не виновата,— всхлипывая и давясь слезами, пробормотала она.— Вы были так далеко... Я не виновата, что так случилось...

— Нет, вы виноваты, Лиза,— стиснул зубы Глеб Иванович,— вы очень виноваты. Вы виноваты уже в том, что не знали и не хотели знать людей, в том, что вы ненавидели труд, в том, что вы поверили лжецу и негодяю...

Он на секунду представил себе облик того самого фельдшера, с которым Лиза жила, и слепая ярость сдавила ему горло так, что трудно стало дышать. Грубая, злая ругань уже готова была сорваться с его уст, но он сдержался и сказал, покусывая губы:

— Пойдемте домой. Мне трудно продолжать этот разговор.

Лиза поднялась, но, взяв за руку Глеба Ивановича, попросила:

— Подождите одну минуту... Вы ведь еще не спросили меня, а я не сказала вам, чем вызван мой приезд сюда... А вы можете подумать, что... мне... что я, после всего, приехала сюда, чтобы...

— Я не думаю этого, Лиза,— упавшим голосом сказал Глеб Иванович.

Он сказал это неуверенно и вновь почувствовал такую жалость к Лизе, что ему захотелось прижать ее к себе, успокоить, сказать о том, что он по-прежнему любит ее и готов верить всему, что она скажет. Но в то же время он страдал от всего этого, а больше всего страдало его самолюбие, и он молча ждал объяснения Лизы.

— Когда со мной случилось это,— волнуясь, сказала Лиза,— я увезла с собой ваши письма... Они помогли мне там. Я часто читала их и поняла то, чего раньше не могла понять... Мне кажется даже, что я стала понимать, что такое любовь... Мне стало жаль всего потерянного мною, и захотелось увидеть вас.

Лиза взглянула прямо в глаза Глебу Ивановичу:

— Мама писала мне о вас, а у Катеньки я после узнала ваш адрес. И я приехала только для того, чтобы рассказать все это... только для этого... Завтра я уеду и никогда не буду беспокоить вас.

Она, всхлипывая, прижалась к Глебу Ивановичу и проговорила, задыхаясь:

— Я думала, что вы... что вы скажете мне — что мне делать и как жить. Я ведь совсем не умею жить, меня никто этому не учил...

— Успокойтесь, Лиза,— с усилием выговаривая слова, сказал Глеб Иванович,— успокойтесь и пойдемте домой. Вам надо отдохнуть. Завтра мы поговорим обо всем, а сейчас вам надо отдохнуть.

Он взял ее под руку, и она доверчиво прижалась к нему.

Так они шли, ни о чем не говоря, подавленные тем, что произошло, и каждый из них думал обо всем этом по-своему, потому что каждый по-своему понимал жизнь и видел свое назначение в жизни не в том, в чем видел другой.

9

Лизу никогда не тревожил вопрос о том, для чего она живет и каково ее назначение. Правда, она училась в музыкальном техникуме и даже любила музыку, но это были ее «занятия», и она занималась музыкой только потому, что таково было желание ее матери.

Окруженная любовью и постоянной заботой родителей, Лиза не знала, что такое труд, и привыкла к тому, что все необходимое для того, чтобы «нормально жить», давалось ей без всякого труда и усилий с ее стороны, ей же оставалось только заниматься собой. И она читала, ходила в театр, играла на рояле, но делала все это без увлечения и без страсти. Единственное, что ее увлекало и заботило,— это была она сама. И она всю свою молодую энергию и волю отдавала мелочным, эгоистическим заботам о том, чтобы у нее были нарядные платья, модные туфли и чулки, хорошие духи и пудра, дорогие безделушки, то есть все то, за что платил деньги ее отец, а она должна была только сказать отцу или матери — чаще матери,— что ей хотелось бы купить ту или иную вещь. И отец ее, известный в городе терапевт, занимаясь, помимо службы, частной врачебной практикой, предоставлял дочери полную возможность жить той беззаботной и бесцельной жизнью, какой она жила, и сам считал эту жизнь не только