Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин

— А разве Егор Петрович не смотрел колодец? — спросил Шевалдин.

— Завтра обещался смотреть, да к нему далеко ехать, кони все заняты, а скотина не ждет, скотину-то сегодня поить надо.

— Хорошо, давай воду, Марфа, я посмотрю...

В разговор вмешался чей-то третий хрипловатый голос:

— В сельпо детскую обувку привезли, так ты ж дай, Иваныч, свое мнение, кому там в первую очередь распределять.

— Хорошо, я зайду, Василий Кузьмич,— ответил Шевалдин.

Вслушиваясь в эти голоса, Лиза взглянула на часы, лежащие на табурете рядом с кроватью: было двадцать минут шестого.

«Неужели так рано? — подумала она.— Или часы отстают?»

Приподнявшись, она посмотрела в окно. Степь была озарена красноватым светом восходящего солнца. У подножия холмов темнели длинные тени, от земли поднимался едва заметный парок.

Среди двора стояли женщина в синем платке, высокий мужчина в потертом комбинезоне и Глеб Иванович. Он был в белой ночной сорочке и стоял с лопатой в руках, слушая то, что говорили мужчина и женщина.

Лиза вспомнила ночной разговор с Глебом Ивановичем. «Теперь он все знает, и он скажет, что мне делать,— подумала Лиза.— Я же сделаю все, что он скажет, хотя и не понимаю еще, как он живет здесь, в этой степи...»

Она соскочила с койки, прошлась по комнате, поеживаясь от утреннего холодка, умылась и оделась. Услышав возню в соседней комнате, Лиза пошла туда.

На подоконниках, на партах и даже на полу классной комнаты на аккуратно расстеленных чистых листах бумаги лежали цветы и травы: широкие, с прожилками, листья подорожника; уже высохшие, связанные тонким шпагатом пучки полыни; желтые цветы подсолнечника и зверобоя, бессмертника и крапивы; целые вороха белых цветов ромашки и тысячелистника; лазоревые, зубчатые лепестки васильков; отдельно сушились тщательно очищенные корни пырея, черные рожки спорыньи, дикой груши.

В классе стоял резкий запах цветов и трав. Три белобрысые девчонки, сидя на корточках, клеили бумажные мешочки и тут же, на полу, раскладывали их для просушки. Увидев Лизу, девочки хором сказали «здравствуйте» и, с любопытством поглядывая на нее, продолжали, однако же, свою работу, ловко орудуя ножницами, кистью и клейстером.

— Это мы все сами насобирали,— сказала Лизе одна из девчонок, видимо тяготясь молчанием.

— Как — сами? Втроем?! — удивилась Лиза.

— Нет, зачем... вся школа собирала, с Глеб Ивановичем...

Очевидно, полагая, что незнакомая женщина не представляет, для чего нужны сложенные в классе растения, вторая девочка сочла нужным добавить:

— Из этого лекарство будут делать, которое в аптеках. Потом этим лекарством больных будут лечить — у кого голова болит, или горло, или сердце...

Лиза понимающе кивнула головой и вышла во двор.

Солнце уже взошло, над степью летали птицы, за ближними холмами голубели негустые столбы дыма — это хуторские хозяйки затопили летние очаги.

Глеб Иванович, опустившись на колени и отложив лопату, разминал пальцами землю в лунке. Рядом с ним стояло ведро с известкой, из ведра торчала щетка.

— Доброе утро, Глеб Иванович! — тихо сказала Лиза.

Он обернулся, и она увидела его осунувшееся лицо. Улыбнувшись краешком губ, Глеб Иванович поднял глаза:

— Доброе утро, Лиза. Вы уже встали? Мы, наверное, разбудили вас своими разговорами?

— Нет, мне просто не спалось.

— Мне тоже,— сознался Глеб Иванович.— Правда, я всегда встаю рано. Много дела.

Он привстал, взял из ведра щетку, легким нажимом снял с нее лишнюю известь и стал белить ствол деревца. Лиза молча смотрела на его загорелые, голые по локоть руки, испачканные землей и известкой. Она стояла так близко, что несколько капель извести упали ей на голову.

Глеб Иванович заметил это и снова улыбнулся:

— Отойдите, Лиза, а то я побелю вас вместе с яблоней.

— Дайте, я попробую,— попросила Лиза.

Он передал ей щетку.

— Попробуйте. Только не торопитесь. Надо накладывать известь ровным слоем и забеливать каждый сучок.

Лиза взяла щетку и стала белить, неловко разбрызгивая известку. Поджав губы, она старательно водила щеткой по тонкому древесному стволу и не смотрела на Глеба Ивановича.

— Выше не надо. Вот до этих пор хватит.

— Хорошо...

Они стояли у яблони, ни одним словом не напоминая друг другу о вчерашнем разговоре, хотя оба думали только об этом и не могли думать ни о чем другом... И, несмотря на то, что каждый из них знал, о чем думает другой, они делали вид, что вчера ничего не произошло, и поэтому можно перебрасываться пустяковыми фразами, не имеющими никакого отношения к тому, что их тревожило и волновало.

— Зайцы начали баловать,— сказал Глеб Иванович, наблюдая за Лизой.— Вчера подбирались к двум крайним яблонькам, придется окутать стволы соломенными чехлами.

— Скажите, Глеб Иванович,— не слушая его, спросила Лиза,— кто вам готовит обеды?

— Обычно готовит Софья Захаровна. Это вторая учительница, она сейчас поехала в Саратов, к сыну. Сын у нее в Саратове работает в пароходстве.

— А сейчас кто готовит?

— Сейчас Фома. Он у меня по-военному. Впрочем, мы сейчас пойдем завтракать, и вы оцените его кулинарные способности...

— А как вы находите мои способности садовника?

— Что ж, вы подаете некоторые надежды,— отшутился Глеб Иванович.

Он слил ей из кружки на руки, принес полотенце, умылся сам, и они пошли завтракать. Завтрак, действительно, был хороший: свежие пышки со сметаной, яичница и виноград. Когда Лиза похвалила отлично испеченные пышки, Фома зарделся от радости, но тут же разоблачил себя:

— Пышки пекла тетка Агафья, я еще с вечера попросил ее.

После завтрака Глеб Иванович занимался анализом воды, потом уходил в сельпо и в правление колхоза, а когда вернулся, сказал сидящей на крыльце Лизе:

— Если вы не будете сердиться, я оставлю вас до вечера. Сегодня у нас работа в степи, мне надо побывать там.

— Может, и мне пойти с вами? — спросила Лиза.

Глеб Иванович смущенно улыбнулся:

— Как хотите. Я и сам хотел сказать вам об этом, но дело в том, что это не очень близко. Придется ехать на арбе, верблюдами, и я не знаю, как вы...

— Ну и что ж? — воскликнула Лиза.— Поедем на арбе!

Она поднялась с крыльца:

— Я пойду переоденусь.

Глеб Иванович походил по двору, переоделся сам, потом позвал Фому и сказал, виновато опуская глаза:

— Сейчас подойдет колхозная арба, так ты, Фома Емельяныч, подмости там на арбу чего-нибудь, сенца, что ли, и постели мою шинель.

— Разве