Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин

издали наблюдала за Глебом Ивановичем, вслушивалась в то, что он говорит, и понимала, что Шевалдин всем существом слит с этой незнакомой ей жизнью, что он во всем этом, наверное, видит нечто гораздо более важное, чем ее, Лизин, приезд. Она сразу заметила это, потому что здесь, в степи, он почти не говорил с ней, и только, проходя мимо с председателем колхоза, успел попросить, ласково и смущенно улыбаясь:

— Возьмите, пожалуйста, шнур и промеряйте с ребятами четыре полосы по триста метров. Ребята знают, как это делается, и покажут, где надо мерять, там есть метки... — И сразу же повернувшись к председателю, он спросил его, продолжая прерванный разговор: — Ну и что?

— Ну, а я, значит, говорю, что пахать этот бугор вдоль склона — глупость, потому что и талая и дождевая вода будет потеряна...

— А она? — засмеялся Глеб Иванович.

— А она уперлась и доказывает, что при поперечной пахоте наверху мелкая борозда будет и пласт на ребро станет.

Глеб Иванович опять засмеялся, но Лиза не расслышала, что он сказал председателю, так как оба они отошли в сторону, взяли лопаты и стали копать на новом месте.

Промеривая полосы, Лиза несколько раз проходила мимо Глеба Ивановича, и он на секунду оставлял работу и провожал ее той ободряющей и немного застенчивой улыбкой, которая так нравилась Лизе.

Лиза видела, что Глебу Ивановичу, как и другим, очень тяжело работать. То место, на котором он копал, было затоптано скотом — все лето тут было воловье тырло,— и земля была неподатливая и твердая, как камень. Уже на полинялой спецовке Шевалдина давно проступили влажные пятна, на лбу его, под глазами и вокруг губ легли серые подтеки пыли, а он все копал, часто поплевывая на ладони и с силой вбивая лопату в землю.

Иногда он перебрасывался с людьми какими-то, должно быть, веселыми словами, потому что все смеялись, но Лиза не слышала его слов и только удивлялась тому, что Шевалдин так захвачен этой тяжелой и, как ей казалось, неимоверно скучной и однообразной жизнью.

Правда, думая так, Лиза сознавала и то, что сама она еще не может в полной мере судить об этой жизни, потому что в ее представлении не укладывалось все то, к чему тут стремились люди, и она была твердо убеждена лишь в том, что унылая, скучная степь останется такой же унылой и через двадцать и через тридцать лет.

Добросовестно промеривая с ребятами линии будущих посадок, Лиза отмечала какие-то цифры в блокноте, но ничего не ощущала, кроме усталости, скуки и гнетущей жажды.

Когда Ганя подвезла на верблюдах бочку с водой и один из учеников подал Лизе помятый солдатский котелок, она неумело зачерпнула из бочки, сделала два глотка и сморщилась: вода была теплая, мутная, с отвратительным привкусом горечи и соли...

— Какая тут ужасная вода! — сказала она, проходя мимо Глеба Ивановича.

Воткнув лопату в землю, Глеб Иванович вытер рукавом спецовки мокрый лоб и пробормотал виновато, точно он сам был причиной безводья в степи:

— Вы напрасно пили... Я взял для вас флягу с чаем... Воды у нас тут нет... вот пробуем с Лукой Петровичем новый колодец копать... на одиннадцатом месте пробуем, может, докопаемся...

Лиза покраснела. Ей почему-то стало стыдно за слова об ужасной воде, и она, бесцельно вертя шнур, постояла немного и пошла к ребятам.

...Перед вечером работа была закончена. Лиза и Глеб Иванович доехали на арбе почти до самого хутора, и он сказал на повороте дороги:

— Пойдемте пешком, тут недалеко.

Они слезли с арбы и, минуя хутор, пошли через степь к школе.

— Скажите, Глеб Иванович,— остановилась Лиза, с жалостью глядя на его измазанное подтеками пота и пыли лицо,— разве в этом счастье? И зачем вам нужно все это?

— Давайте сядем, Лиза,— устало обронил Глеб Иванович.— Я вам обещал сказать сегодня все, что я думаю о наших отношениях,— произнес он, когда они сели,— но я прошу вас понять, что мне очень тяжело и неприятно говорить...

Лиза сидела, вытянув ноги, и обрывала руками листья травы. Изорванные травинки сыпались ей на юбку и на голые колени. Она ничего не ответила Глебу Ивановичу, только робко взглянула на него исподлобья.

— Мне тяжело говорить,— повторил он,— потому что вы можете подумать, что я обвиняю вас в том, что с вами произошло. Я не хочу обвинять вас в этом, но вынужден говорить о других, более обидных вещах.

— Каких? — спросила она.

— Я сейчас скажу.

Он прилег на бок и на секунду задумался. Лиза смотрела на него сверху вниз, ожидая, и по-прежнему мелко-мелко рвала листья травы.

— Знаете, Лиза,— сказал Глеб Иванович,— для того чтобы быть счастливым, человеку надо видеть многое. Однако есть еще люди, которые живут нудно и мелко... праздно живут...

Он помолчал, подыскивая слова, потом усмехнулся невесело:

— Вы извините меня, Лиза, но вы, кажется, принадлежите к числу таких людей. Да-да. Не обижайтесь на меня. Ведь над вами не было высокого неба, а был только тесный потолок вашей комнаты. Вы знаете,— горячо сказал Глеб Иванович,— есть на земле крошечные насекомые — эфемериды. Их называют поденками, потому что они живут не дольше одного дня. Коротким днем меряют они свою жизнь и не могут заглянуть в то, что будет завтра. К сожалению, у нас еще есть люди, которые уподобляются поденкам. А разве так можно жить?

— Так нельзя жить,— тихо отозвалась Лиза.— Я думала об этом ночью и вспоминала о войне...

— Подождите, Лиза! — перебил Глеб Иванович.— Не нужно думать, что подвиги совершаются только на войне. Без подвига, если хотите, вообще нет жизни, особенно в наше время...

Глеб Иванович не успел договорить то, что хотел, так как к холму подбежала ватага ребятишек. Увидев учителя, дети остановились. Впереди всех стояла плачущая девочка лет десяти, та самая, которая утром клеила мешочки в классе и говорила Лизе, что из трав будут готовить лекарства.

— Что вы? — спросил Глеб Иванович.— Чего ты плачешь, Люба?

Дети переглянулись. Чей-то голос произнес из-за спины плачущей девочки:

— Мишка Поярков побил Любу.

— Мы собирали колоски,— перебил второй голос.

— На третьем участке...

Глеб Иванович нахмурился:

— Подождите, не все сразу. Так я ничего не пойму. Рассказывай ты, Варя.

Худенькая девочка в зеленом платье сложила руки на животе и заговорила, оглядываясь, словно ища подтверждения своим словам: