Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

жить как человек, а не как чудовище, состоящее из мозгов и души. Брр! С каким наслаждением я истребил бы их всех! – Он положил рисунок обратно в папку и вынул другой. – А вот здесь два варианта «Всемирной истории»: слева – по Герберту Уэллсу, справа – по Марку Рэмпиону.

Барлеп посмотрел, улыбнулся и расхохотался.

– Великолепно! – сказал он.

Рисунок слева изображал восходящую кривую. За очень маленькой обезьяной следовал чуточку более крупный питекантроп, за которым, в свою очередь, следовал немного более крупный неандерталец. Палеолитический человек, неолитический человек, египтянин и вавилонянин бронзового века, эллин и римлянин железного века – фигуры становились постепенно все более рослыми. Ко времени появления Галилея и Ньютона представители человеческой расы достигли вполне приличных размеров. Уатт и Стефенсон, Фарадей и Дарвин, Бессемер и Эдисон, Рокфеллер и Уонамейкер – все выше и выше делались люди, пока не достигали роста современного человека в лице самого мистера Герберта Уэллса и сэра Альфреда Монда. Не было позабыто и будущее. В сияющем пророческом тумане фигуры Уэллса и Монда, все вырастая при каждом повторении, взвивались триумфальной спиралью за пределы листа в утопическую бесконечность. Рисунок справа представлял менее оптимистическую кривую, состоящую из вершин и падений. Маленькая обезьяна очень быстро превращалась в цветущего высокого представителя бронзового века, который уступал место очень крупному эллину и немногим меньшему этруску. Римляне снова становились мельче. Монахов Фиваиды трудно было отличить от первобытных маленьких обезьян. Далее следовало несколько рослых флорентинцев, англичан и французов. Их сменяли отвратительные чудовища, снабженные этикетками «Кальвин», «Нокс», «Бакстер» и «Уэсли». Рост представителей человеческой расы все уменьшался. Викторианцы были изображены карликами и уродами, люди двадцатого столетия – недоносками. В тумане будущего виднелись все мельчавшие уродцы и зародыши с головами, слишком крупными для их расслабленных тел, с обезьяньими хвостами и с лицами наших наиболее уважаемых современников; и все они кусались и царапались и грызли друг друга с той методической энергией, которая свойственна только высокоцивилизованным существам.

– Я хотел бы поместить один или два из этих рисунков в «Литературном мире», – сказал Барлеп, когда они просмотрели все содержимое папки. – Обычно мы не помещаем рисунков: мы – миссионеры, искусство для искусства – не наш девиз. Но эти ваши вещи – не только рисунки, а и притчи. Должен признаться, – добавил он, – я завидую вашей способности выражать свои мысли так ярко и сжато. Мне пришлось бы затратить сотни и тысячи слов, чтобы сказать то же самое и с меньшей живостью в своей статье.

– Именно поэтому, – кивнул Рэмпион, – я теперь почти отказался от литературы. Она не годится для выражения тех мыслей, которые я теперь хочу высказать. А какое счастье избавиться от слов! Слова, слова, слова. Они отгораживают нас от мира. Почти все время мы соприкасаемся не с вещами, а с заменяющими их словами. И часто это даже не слова, а мерзкая метафорическая болтовня какого-нибудь поэтишки. Например: «Но среди волн душистой темноты угадываю каждый аромат…» Или: «При каждом падении смягчалось воронье крыло темноты, и оно улыбалось». Или вот: «Тогда коснусь я легким поцелуем долины лилий и блаженства лона». – Он с усмешкой посмотрел на Барлепа. – Даже лоно блаженства они превращают в метафорическую абстракцию. Долина лилий! Действительно! Ох уж эти мне слова! С какой радостью я распростился с ними! Я словно вырвался из тюрьмы – конечно, очень изящной, фантастической тюрьмы, в которой есть фрески и гобелены и чего-чего только нет. Но все-таки внешний мир лучше. Живопись позволяет мне соприкасаться с ним. Я могу сказать то, что хочу.

– Что ж, – сказал Барлеп, – все, что я могу сделать, – это доставить вам аудиторию, которая станет вас слушать.

– Не завидую им! – засмеялся Рэмпион.

– А по-моему, они должны это выслушать. На каждом из нас лежит ответственность. Именно поэтому я хотел бы поместить некоторые из ваших рисунков в нашем журнале. Я считаю это своим святым долгом.

– Ну, если для вас это вопрос категорического императива, – снова засмеялся Рэмпион, – тогда что ж: публикуйте. Берите любые. Конечно, мне было бы особенно приятно, если бы вы отобрали самые сногсшибательные.

Барлеп покачал головой.

– Начинать нужно потихоньку, – сказал он. Он не настолько верил в жизнь, чтобы рисковать тиражом журнала.

– Потихоньку, потихоньку, – передразнил Рэмпион. – Все вы, газетчики, одинаковы. Никаких потрясений. Безопасность – прежде всего. Тихая, спокойненькая литература. Безболезненное удаление предрассудков. Новые идеи вставляются только под наркозом. Читателей держат все время в состоянии легкой дремоты. Безнадежная вы, в общем, публика!

– Безнадежная, – повторил Барлеп тоном раскаивающегося грешника. – Я знаю это. Но, увы, нам приходится идти на компромисс с миром, с плотью и дьяволом.

– Против этого я как раз не возражаю, – ответил Рэмпион. – Гораздо более отвратительными мне кажутся ваши компромиссы с небом, порядочностью и Господом Богом. Впрочем, при данных обстоятельствах вы, пожалуй, и не можете иначе. Берите, что вам больше по душе.

Барлеп стал выбирать.

– Я возьму вот эти, – сказал он наконец, показывая Рэмпиону три наименее острых и полемических рисунка. – Вы не возражаете?

– Если бы вы подождали еще недельку, – пробурчал Рэмпион, взглянув на рисунки, – я приготовил бы вам копию Ари Шеффера.

– Боюсь только, – сказал Барлеп с одухотворенным выражением, появлявшимся на его лице всякий раз, когда он заговаривал о деньгах, – боюсь, что я не смогу много заплатить за них.

– Что ж, мне это не впервой. – Рэмпион пожал плечами.

Барлеп был очень доволен, что дело приняло такой оборот. «В конце концов, – подумал он, – это правда. Рэмпион не привык, чтобы ему много платили. Да при его образе жизни ему много и не нужно. Ни автомобиля, ни прислуги…»

– Хотелось бы заплатить вам больше, – сказал он вслух, переходя на безличную форму. – Но журнал… – Он покачал головой. – Мы пытаемся научить людей любить все самое возвышенное, даже если оно не приносит им прибыли. Пожалуй, мы могли бы дать вам по четыре гинеи за рисунок.

– Не очень по-королевски, – рассмеялся Рэмпион. – Впрочем, берите. Если вам угодно, берите их хоть задаром.

– Что вы, что вы! – защищался Барлеп. – Этого я не сделаю. «Мир» не живет благотворительностью. Он платит за все – к сожалению, немного, но все-таки платит. Я считаю это вопросом