Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

наслаждаться, безжалостно развлекаться; она хотела быть свободной не только материально и перед лицом закона, но и эмоционально. Она хотела быть свободной, чтобы в любой момент, когда ей этого захочется, бросить его так же, как она взяла его. Подчиняться она не хотела. К тому же его нежность – да, конечно, она была очень трогательна – и льстила ей, и была вообще очень приятна; но в то же время она была немножко нелепа и довольно-таки утомительна, потому что требовала от нее того же. Она на мгновение уступала ему и позволяла ему своими ласками пробудить в ней ответную нежность только затем, чтобы после этого неожиданно вернуться к своему обычному вызывающему равнодушию. И Уолтер пробуждался от своей мечты, возвращаясь в мир того, что Люси называла «развлечением», в холодный дневной свет вполне сознательной, хохочущей чувственности. А в этом мире его страсть не имела оправданий, его вина не заслуживала снисхождения.

– Ты меня любишь? – спросил он ее в одну из ночей. Он знал, что она не любит. Но у него было какое-то извращенное желание услышать это от самой Люси.

– Ты очень милый, – сказала Люси. Она улыбнулась.

Но глаза Уолтера оставались безнадежно-мрачными.

– Но любишь ли ты меня? – настойчиво повторил он. Подперев голову рукой, он смотрел на нее сверху вниз почти угрожающим взглядом.

Люси лежала на спине, заложив руки за голову; ее маленькие груди поднялись от напрягшихся мускулов. Он смотрел на нее; его пальцы прикасались к ее теплому, эластичному телу, которым он только что полностью и безраздельно обладал. Но та, чьей собственностью было это тело, улыбалась ему, полузакрыв глаза, далекая и недостижимая.

– Ты любишь меня?

– Ты очарователен. – Что-то похожее на насмешку блеснуло под ее темными ресницами.

– Это не ответ. Ты любишь меня?

Люси пожала плечами и скорчила гримасу.

– «Любишь», – повторила она. – Что за страсть к громким словам! – Высвободив одну руку, она подняла ее и дернула прядь каштановых волос, упавшую на лоб Уолтера. – Тебе пора постричься, – сказала она.

– Зачем же ты тогда со мной? – настаивал Уолтер.

– Если б ты знал, какой у тебя нелепый вид: лицо торжественное, а волосы лезут в глаза. – Она расхохоталась. – Точно овчарка, у которой болит живот.

Уолтер откинул свисавшую прядь.

– Я требую ответа, – упорствовал он. – Почему ты отдалась мне?

– Почему? Потому что это было интересно. Потому что мне этого хотелось.

– Без любви?

– А при чем тут любовь? – нетерпеливо спросила она.

– Как при чем? – повторил он. – Как же можно без любви?

– Зачем мне любовь, если я могу получить все, что мне нужно, и без любви? К тому же любовь по заказу не приходит. Иногда ее испытываешь. Но очень редко. Или, может быть, никогда – не знаю. А что же делать в промежутках? – Она снова схватила прядь и притянула к себе его лицо. – В промежутках, милый Уолтер, у меня есть ты.

Его губы почти касались ее губ. Он сделал усилие и не дал ей притянуть себя ближе.

– Не говоря уже обо всех остальных, – сказал он.

Люси с силой дернула его за волосы.

– Дурак! – сказала она, хмурясь. – Ты должен быть благодарен за то, что получил.

– А что я получил? – Ее тело, теплое и шелковистое, изогнулось в его руках; но он смотрел в ее насмешливые глаза. – Что я получил?

Люси все еще хмурилась.

– Почему ты не целуешь меня? – спросила она, словно ставя ему ультиматум. Уолтер не ответил, он даже не шевельнулся. – Ах так! – Она оттолкнула его. – В эту игру могут играть и двое.

И тотчас же Уолтер нагнулся, чтобы поцеловать ее. Он испугался угрозы, прозвучавшей в ее голосе, он боялся потерять ее.

– Я – идиот, – сказал он.

– Безусловно. – Люси отвернулась.

– Прости меня.

Но она не хотела мириться.

– Нет, нет, – сказала она, а когда он, положив ей под щеку ладонь, стал повертывать ее лицо к себе, к своим поцелуям, она быстрым порывистым движением укусила его большой палец. Полный ненависти и желания, он взял ее силой.

– Ну как, тебе все еще нужна любовь? – спросила она наконец, прерывая томное молчание.

Неохотно, почти с болью, Уолтер заставил себя ответить. В этом глубоком молчании ее вопрос был как спичка, вспыхнувшая в ночной темноте. Ночь беспредельна, огромна, усыпана звездами. Загорается спичка – и все звезды мгновенно исчезают; больше нет ни дали, ни глубины. От Вселенной остается маленькая светящаяся пещера, вырытая в черной глыбе, наполненная ярко освещенными лицами, руками, телами и всем тем, что мы встречаем в обыденной жизни. Уолтер чувствовал себя счастливым в глубокой ночи молчания. Выздоравливая после горячки, он обнимал Люси без ненависти, испытывая только сонную нежность. Его дух точно плавал в теплой безмятежности, где-то между бытием и небытием. Она зашевелилась в его объятиях, она заговорила, и эта чудесная неземная безмятежность была разбита, как гладкая водная поверхность неожиданно брошенным камнем.

– Ничего мне больше не нужно. – Он открыл глаза и увидел, что она смотрит на него любопытным взглядом.

Уолтер нахмурился.

– Зачем ты смотришь на меня?

– А разве это запрещено?

– Ты давно смотришь на меня так? – От этой мысли ему стало почему-то очень неприятно.

– Целые часы, – ответила Люси. – Я любовалась тобой. Ты просто очарователен. Совсем спящая красавица. – Она улыбалась насмешливо, но она говорила правду. Эстетически, как знаток, она действительно восхищалась им, когда он лежал рядом с ней, бледный, закрыв глаза и словно мертвый.

Но лесть не смягчила Уолтера.

– Я не люблю, когда ты торжествуешь надо мной, – сказал он, все еще хмурясь.

– Торжествую?

– Да, точно ты убила меня.

– Неисправимый романтик! – Она рассмеялась. И все-таки в этом была правда. Он действительно был похож на мертвого; а в смерти, при этих обстоятельствах, есть что-то смешное и унизительное. Чувствуя себя живой, совершенно живой и бодрствующей, она изучала его мертвую красоту. Восхищенно, но безучастно, как бы забавляясь, она смотрела на это чудесное бледное существо, которое она использовала, чтобы насладиться, и которое теперь было мертво. «Какой глупец! – подумала она. – Почему люди делают себя такими несчастными, вместо того чтобы пользоваться