Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

обрывистыми утесами, а сверху – густой нависшей листвой, лежали, обнявшись, две фигуры. Два обнаженных тела: женское – белое, мужское – бронзово-красное. Эти два тела были источником света всей картины. Камни и стволы переднего плана четко вырисовывались на фоне сияния, исходившего от тел. Пропасть позади них была золотой от этого же света. Он озарял нижнюю сторону свисавших листьев, отбрасывавших тень вверх, в густеющую тьму зелени. Свет вырывался из углубления, где лежали тела, перерезая всю картину, озаряя и словно создавая из своих лучей гигантские розы, циннии и тюльпаны, среди которых двигались кони, леопарды и маленькие антилопы; а на заднем плане зеленый пейзаж, отступая все дальше и дальше, становился все более и более синим, и среди холмов виднелось море, а над ним в синем небе громоздились огромные героические тучи.

– Хорошо, – медленно сказал Барлеп, мотая головой.

– Но я чувствую, что она вам противна. – Марк Рэмпион торжествующе ухмыльнулся.

– Почему вы так думаете? – оправдывался Барлеп с кротким выражением мученика.

– Потому что так оно и есть. Эта вещь недостаточно «христосиковая» для вас. Любовь, физическая любовь как источник света, жизни и красоты – ах, что вы, как можно! Это слишком грубо и телесно, это возмутительно откровенно.

– Неужели вы принимаете меня за миссис Гранди?

– Нет, почему же обязательно за миссис Гранди? – Рэмпион упивался собственным издевательством. – Скажем, за святого Франциска. Кстати, как у вас подвигается его жизнеописание? Надеюсь, вы достаточно красочно изобразили, как он лизал прокаженных. – Барлеп сделал жест, как бы защищаясь от нападок. Рэмпион ухмыльнулся. – Собственно говоря, даже святой Франциск для вас слишком взрослый. Дети не лижут прокаженных. Это делают только сексуально извращенные подростки. Святой Гуго Линкольнский – вот кто вы такой, Барлеп. Он был ребенок, знаете, такой чистый, нежный ребеночек. Такой славный, ласковый маленький мальчуган. Он смотрел на женщин почтительно, широко раскрыв глаза, словно все они – мадонны. Приходил к ним, чтобы его погладили по головке, поцеловали в утешение и поговорили с ним о бедном Иисусике. Он даже не прочь был пососать молочка, если таковое оказывалось в наличии.

– Действительно! – запротестовал Барлеп.

– Да, действительно, – передразнил его Рэмпион. Он любил дразнить этого субъекта, ему нравилось, когда у того делался вид всепрощающего христианского мученика. Так ему и надо, думал Рэмпион, за то, что он приходит сюда с миной любимого ученика и ведет себя до отвращения почтительно и восторженно.

– Маленький святой Гуго, еле переступающий ножонками и глядящий широко открытыми глазами. Идет к женщинам, переступая ножонками, так почтительно, словно они все – мадонны; а между прочим, засовывает свою славную ручонку всем им под юбки. Приходит, чтобы помолиться, и остается разделить с мадонночкой постель. – Рэмпион кое-что знал о любовных делишках Барлепа и еще больше угадывал. – Славный маленький святой Гуго! Как мило он переступает ножками, направляясь к спальне, и с каким младенческим видом забирается под простыню! А эта картина, конечно же, слишком груба и недуховна для нашего маленького Гуго! – Он откинул голову и расхохотался.

– Продолжайте, продолжайте, – сказал Барлеп. – Не обращайте на меня внимания. – И при виде его мученической одухотворенной улыбки Рэмпион расхохотался еще громче.

– Ох, не могу, ох, не могу! – говорил он сквозь смех. – Когда вы придете ко мне в следующий раз, я специально для вас повешу у себя копию со «Святой Моники и святого Августина» Ари Шеффера. Это вот вам понравится. А теперь не желаете ли взглянуть на мои рисунки? – спросил он. Барлеп кивнул. – По большей части – гротески. Карикатуры. Предупреждаю вас: они довольно непристойны. Впрочем, приходя ко мне, вы должны быть готовы ко всему.

Он открыл папку, лежавшую на столе.

– Почему вы думаете, что мне не нравятся ваши работы? – спросил Барлеп. – В конце концов, мы с вами оба верим в жизнь. Кое в чем мы не сходимся, но в большинстве случаев у нас одинаковые точки зрения.

Рэмпион взглянул на него.

– О да, конечно! Еще бы, – сказал он и ухмыльнулся.

– А в таком случае, – сказал Барлеп, смотревший в сторону и поэтому не заметивший усмешки на лице Рэмпиона, – почему же вы думаете, что я не одобряю ваши рисунки?

– В самом деле, почему? – передразнил тот.

– Но раз точки зрения одинаковы…

– Следовательно, люди, смотрящие на что-нибудь с одной и той же точки зрения, тоже одинаковы. – Рэмпион снова ухмыльнулся. – Что и требовалось доказать. – Он вынул один из рисунков. – Это я называю «Ископаемые прошлого и ископаемые будущего». – Он протянул Барлепу рисунок, исполненный тушью и акварелью, исключительно острый и живой. Сверху вниз по диагонали двигалась в виде буквы S причудливая процессия чудовищ. Динозавры, птеродактили, титанотерии, диплодоки, ихтиозавры шли, плыли, летели в арьергарде процессии; авангард состоял из человекообразных чудовищ, большеголовых тварей без туловищ, которые ползли, как слизняки, на бесформенных расплывчатых отростках, выходивших из подбородка и шеи. У них были лица знаменитых современников. Среди толпы Барлеп узнал Томпсона и лорда Эдварда Тэнтемаунта; Бернарда Шоу со свитой евнухов и старых дев и сэра Оливера Лоджа в сопровождении катодной трубки на двух ногах и призрака с репой вместо головы, закутанного в простыню; сэра Альфреда Монда и голову Джона Рокфеллера, которую нес на блюде баптистский священник; доктора Фрэнка Крейна и миссис Эдди, окруженных нимбами, и многих других.

– Ящеры погибли оттого, что у них были слишком большие тела и слишком маленькие головы, – пояснил Рэмпион. – Так, по крайней мере, утверждают ученые. Чрезмерный рост тела мешает правильному развитию. Ну а чрезмерный рост интеллекта? Эти дураки, видимо, забывают, что они так же непропорциональны, неуклюжи и уродливы, как любой диплодок. Они жертвуют физической и эмоциональной жизнью ради умственной. Интересно, к чему это, по их мнению, приведет?

Барлеп кивнул в знак согласия:

– Этот вопрос я тоже всегда задаю. Человек не может жить без сердца.

– Равно как и без внутренностей, кожи, костей и мяса, – сказал Рэмпион. – Они все шагают к вымиранию. И очень хорошо делают. Только, к сожалению, эти мерзавцы тянут за собой весь человеческий род. Надо сказать, мне вовсе не нравится быть осужденным на вымирание из-за этих болванов ученых, моралистов, спиритуалистов, инженеров, возвышенных политиканов, литераторов и всех прочих, у кого не хватает ума понять, что человек должен