Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– И все-таки, – не унимался Уолтер, – ты торжествовала.

– Романтика, романтика! – издевалась она. – У тебя на все такие нелепые, несовременные взгляды. Убивать, торжествовать над трупом врага и любить – и так далее. Глупо! Знаешь, тебе очень пошел бы фрак и галстук шалью. Попробуй быть чуточку более современным.

– Я предпочитаю быть человечным.

– Жить современно – значит жить быстро, – продолжала она. – В наши дни нельзя таскать за собой полную телегу идеалов и романтизма. Когда человек путешествует на аэроплане, он оставляет тяжелый багаж позади. Добрая старомодная душа годилась в те дни, когда люди жили медленно. Для нас она слишком громоздка. Ей нет места на аэроплане.

– А для сердца тоже нет места? – спросил Уолтер. – О душе я не очень забочусь. – Когда-то он очень заботился о душе, но теперь, когда жизнь состояла не только из чтения философов, душа интересовала его гораздо меньше. – Но сердце, – добавил он, – сердце…

– К сожалению, – покачала головой Люси, – даром ничего не дается. Хочешь двигаться с большой скоростью – оставляй на земле багаж. Все дело в том, чтобы знать, чего хочешь, и всегда быть готовым заплатить за это. Я знаю, чего я хочу; и я жертвую багажом. Если тебе больше нравится путешествовать в мебельном фургоне – пожалуйста. Только не рассчитывай, милый мальчик, что я поеду с тобой. И не рассчитывай, что я возьму твой концертный рояль в мой двухместный моноплан.

Наступило долгое молчание. Уолтер закрыл глаза. Ему хотелось умереть. Он вздрогнул: рука Люси прикоснулась к его лицу. Она взяла его нижнюю губу большим пальцем и указательным и слегка ущипнула ее.

– У тебя чудесный рот, – сказала она.

XVI

Рэмпионы жили в Челси. Их дом состоял из большой мастерской, к которой были пристроены три или четыре маленькие комнатки. «Очень милый домик, хотя и довольно ветхий», – размышлял Барлеп, дергая ручку звонка в этот субботний вечер. Ведь Рэмпион приобрел его почти что даром, буквально даром, перед самой войной. Ему не приходится страдать от послевоенных цен на квартиры. Экономит в год добрых полтораста фунтов. «И везет же ему!» – подумал Барлеп, забывая на минуту, что сам он ничего не платит Беатрисе за комнату, и помня только, что он сегодня заплатил двадцать четыре шиллинга и девять пенсов за ленч с Молли д’Экзержилло.

Дверь открыла Мэри Рэмпион.

– Марк ждет вас в мастерской, – сказала она, обменявшись приветствиями… «Не понимаю, с какой стати, – удивлялась она про себя, – с какой стати обращается он так любезно с этой тварью». Она остро ненавидела Барлепа.

– Это настоящий коршун, – сказала она мужу после предыдущего визита этого журналиста. – Или нет – не коршун: коршуны едят только падаль. Он паразит: питается за счет живых людей, причем выбирает всегда самых лучших. На этот счет у него какой-то нюх, ничего не скажешь. Духовная пиявка – вот кто он такой. Почему ты позволяешь ему сосать твою кровь?

– Пускай себе сосет, мне-то что, – ответил Марк. – Мне от этого вреда нет, и к тому же он забавляет меня.

– Вероятно, это льстит твоему тщеславию, – сказала Мэри. – Всякому лестно иметь паразитов. Это доказывает, что у тебя кровь высокого качества.

– К тому же, – продолжал Рэмпион, – в нем что-то есть.

– Конечно, есть, – согласилась Мэри. – В нем есть, между прочим, твоя кровь и кровь всех тех, на ком он паразитирует.

– Ну, не преувеличивай, не будь романтична. – Рэмпион считал, что преувеличивать имеет право только он один.

– Ну, ты как хочешь, а я паразитов не люблю. – Мэри говорила тоном, не допускающим возражений. – И в следующий раз, когда он придет к нам, я попробую посыпать его персидским порошком: посмотрим, что из этого получится. Так и знай.

Однако вот он пришел в следующий раз, а она открывает ему дверь и предлагает ему пройти в мастерскую, точно он желанный гость. Даже в атавистической Мэри привычка быть вежливой пересилила желание посыпать персидским порошком.

Пока Барлеп шел в мастерскую, он был весь поглощен финансовыми соображениями. Стоимость сегодняшнего ленча не давала ему покоя.

«Мало того, что Рэмпион не платит за квартиру, – размышлял он, – ему и вообще не на что деньги тратить: прислуга у них одна, по хозяйству они делают все сами, автомобиля они не держат – какие же тут могут быть расходы? Правда, у них двое детей». Но при помощи одного из тех внутренних магических фокусов, на которые он был большой мастер, Барлеп заставил обоих детей исчезнуть из поля своего сознания. «А между тем Рэмпион зарабатывает уйму денег. Его рисунки и картины ценятся довольно высоко. Его книги тоже расходятся весьма неплохо. Что он делает с деньгами? – недовольно размышлял Барлеп, стучась в дверь мастерской. – Копит их, что ли?»

– Войдите, – раздался голос Рэмпиона.

Барлеп изобразил на своем лице улыбку и вошел.

– Ах, это вы, – сказал Рэмпион. – Простите, не могу подать руку. – Он мыл кисти. – Как дела?

Барлеп покачал головой и сказал, что он нуждается в отдыхе, но не может себе этого позволить. Он обошел мастерскую, почтительно рассматривая картины. Святой Франциск вряд ли одобрил бы большинство из них. Но сколько жизни, какая энергия, какая сила воображения! А ведь жизнь – это самое важное. «Я верю в жизнь» – это была его первая заповедь.

– Как это называется? – спросил он, остановившись перед полотном на мольберте.

Вытирая руки, Рэмпион подошел к нему и тоже остановился.

– Это? – сказал он. – Вероятно, вы назвали бы это «Любовь». – Он рассмеялся; сегодня он хорошо работал и был в замечательном настроении. – Но люди с менее тонкой и чуткой душой предпочли бы что-нибудь более непечатное. – Ухмыляясь, он предложил несколько непечатных названий. Барлеп неловко улыбнулся. – Может быть, вы еще какое-нибудь вспомните, – коварно закончил Рэмпион. Ему нравилось шокировать Барлепа – вернее сказать, он считал это своим святым долгом.

Это была небольшая картина, написанная маслом. В левом нижнем углу полотна, в небольшой ложбине, окруженной спереди темными камнями и стволами деревьев, сзади –