Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– и желудка, и чресел, и костей, и кожи, и мускулов – на равную долю в жизни. Опять сердце! Барлеп прав, хотя он и шарлатан, своего рода шулер эмоций. Сердце! Но, что бы он ни делал, он всегда сознавал, что, по существу, он не был ни католиком, ни человеком действия, ни мистиком, ни благородным дикарем. И хотя порой он томился желанием стать кем-нибудь из них или всеми сразу, втайне он радовался, что не стал никем из них, что он свободен, даже если эта свобода иногда становилась для его духа преградой и тюрьмой.

– Из этой простой книги, – сказал он вслух, – ничего не выйдет.

Элинор подняла глаза от «Тысячи и одной ночи».

– Из какой простой книги?

– Из той, которую ты хотела, чтобы я написал.

– А, это! – Она рассмеялась. – Долго ж ты над этим думал!

– Она не даст мне никаких возможностей, – объяснил он. – Она должна быть твердая и глубокая. А я – широкий и жидкий. Простые книги – это не по моей части.

– Я это знала с первого же дня, как мы с тобой встретились, – сказала Элинор и вернулась к Шахерезаде.

«И все-таки, – думал Филип, – Марк Рэмпион прав. И самое замечательное то, что он проводит свою теорию на практике – в искусстве и в жизни. Не то что Барлеп». Он с отвращением подумал о рвотных передовицах Барлепа в «Литературном мире». Своего рода духовная блевотина. А какую слякотную жизнь он ведет! Но Рэмпион был живым подтверждением своих теорий. «Если б я мог овладеть его секретом! – про себя вздохнул Филип. – Я повидаюсь с ним, как только мы вернемся в Англию».

XV

После их окончательного объяснения между Уолтером и Марджори установились странные и неприятно лживые отношения. Они были очень внимательны друг к другу, очень любезны, оставаясь вдвоем, вели длинные вежливые разговоры на безразличные темы. Имя Люси Тэнтемаунт никогда не упоминалось в их доме, никогда не говорилось также о почти еженощных отсутствиях Уолтера. По какому-то молчаливому соглашению оба притворялись, что ничего не произошло и что все к лучшему в этом лучшем из миров.

В первом порыве гнева Марджори принялась было укладывать свои вещи. Она уйдет от него сейчас же, сегодня же, пока он еще не вернулся. Она покажет ему, что есть предел ее терпению, что она не в силах выносить больше обиды и оскорбления. Возвращается домой, а от него несет духами этой женщины! Какая мерзость! Он воображает, что она так по-собачьи предана ему и так зависит от него материально, что он может оскорблять ее, сколько ему вздумается, не боясь с ее стороны открытого возмущения. Она сама виновата, что терпела так долго. Она не должна была жалеть его тогда ночью. Но лучше поздно, чем никогда. На этот раз все кончено. Должна же она хоть сколько-нибудь уважать себя! Она вытащила чемоданы из кладовой и принялась укладываться.

А куда она пойдет? Что она станет делать? Чем она будет жить? Эти вопросы вставали с каждой минутой все более и более настойчиво. У Марджори была единственная родственница – замужняя сестра, но она была бедна, а ее муж не одобрял поведения Марджори. С миссис Коль она поссорилась. У нее нет больше друзей, которые смогут или станут ее поддерживать. У нее нет ни профессии, ни таланта, к тому же она ожидает ребенка, и ее никуда не возьмут на службу. И, наконец, несмотря ни на что, она слишком привязана к Уолтеру, она любит его, она не сможет жить без него. И он тоже любит ее, все еще немножко любит – она в этом уверена. И, может быть, его безумие пройдет само собой; или, может быть, со временем она сумеет опять его завоевать. Как бы там ни было, действовать слишком поспешно не следует. И она в конце концов распаковала вещи и оттащила чемоданы обратно в кладовую. С завтрашнего дня она начнет разыгрывать комедию притворства и деланного неведения.

Со своей стороны Уолтер был очень доволен той ролью, которая ему досталась в этой комедии. Молчать, делать вид, словно ничего не случилось, – это подходило ему как нельзя лучше. Когда его гнев испарился, а желания были удовлетворены, вспышка безжалостной силы прошла и им снова овладела привычная для него деликатная и совестливая робость. Телесная усталость оказала на его душу размягчающее действие. Возвращаясь от Люси, он чувствовал себя виноватым перед Марджори и с ужасом ожидал сцен ревности. Но она спала, и он тихонько проскользнул в свою комнату. Во всяком случае, она притворилась спящей и не окликнула его. А на следующее утро только холодным приветствием и преувеличенной любезностью она дала ему почувствовать, что не все благополучно. С огромным облегчением Уолтер стал отвечать молчанием на ее многозначительное молчание, а на ее тривиальную вежливость – вежливостью, которая была не только формальной, но шла прямо от сердца, вежливостью, которая происходила от искреннего стремления (так мучила его совесть) быть услужливым, искупить заботой и нежностью свои прошлые грехи и авансом заслужить прощение за те грехи, какие он намеревался совершить в будущем.

Отсутствие сцен и упреков было большим облегчением для Уолтера. Но по мере того как день проходил за днем, лживость их отношений все больше и больше тяготила его. Необходимость все время играть роль действовала ему на нервы: в молчании Марджори было что-то обвиняющее. Он становился все любезнее, заботливее, нежнее. Но хотя он в самом деле относился к ней прекрасно, хотя он искренно желал дать ей счастье, его ночные визиты к Люси делали лживой его привязанность к Марджори, а его заботливость казалась ему самому лицемерной, потому что, несмотря на все свое хорошее отношение к ней, он продолжал делать именно то, от чего страдала Марджори.

«Если бы только, – говорил он себе в бессильном раздражении, – если бы только она удовлетворилась тем, что я ей даю, и перестала тосковать о том, что я не могу ей дать!» (Ему было ясно, несмотря на всю ее вежливость и все ее молчание, что она страдает. Ее исхудалое, измученное лицо лучше всяких слов свидетельствовало о том, что ее безразличие было напускным.)«Я ведь даю ей так много. То, чего я не могу ей дать, так несущественно. Во всяком случае, для нее», – добавлял он, потому что он вовсе не собирался откладывать назначенную на сегодняшний вечер «несущественную» встречу