Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Барлеп лежал, закрыв глаза, слегка улыбаясь: было так приятно покориться, отдаться на милость победителя. Он наслаждался, чувствуя себя беспомощным ребенком; он был в ее руках, как ребенок, собственность своей матери и ее игрушка; он больше не принадлежал себе. Ее холодные руки прикасались к его груди; его плоть была пассивной и безвольной, как глина, в ее сильных, холодных руках.

– Устали? – спросил он, когда она остановилась в третий раз, чтобы переменить руку. Он открыл глаза и посмотрел на нее. Она покачала головой. – Со мной столько беспокойства, как с больным ребенком.

– Глупости, никакого беспокойства.

Но Барлепу обязательно хотелось жалеть ее и просить у нее прощения.

– Бедная Беатриса! – сказал он. – Как много вам приходится возиться со мной! Мне так стыдно.

Беатриса только улыбнулась. Она больше не содрогалась от беспричинного отвращения. Она чувствовала себя необыкновенно счастливой.

– Готово! – наконец сказала она. – А теперь – компресс. – Она открыла картонную коробку и развернула оранжевую вату. – Весь вопрос в том, как сделать, чтобы она держалась у вас на груди. Я думаю, ее можно укрепить бинтом. Два или три оборота вокруг туловища. Как вы думаете?

– Я ничего не думаю, – сказал Барлеп, все еще наслаждавшийся тем, что он – ребенок, – я весь в ваших руках.

– В таком случае садитесь, – приказала она. Он сел. – Держите вату на груди, пока я буду обертывать бинтом. – Чтобы сделать это, ей пришлось совсем приблизиться к нему, почти обнять его; ее руки, когда она обертывала бинт вокруг туловища, на секунду сомкнулись за его спиной. Барлеп опустил голову и прижался лбом к ее груди. Лоб усталого ребенка на мягкой материнской груди.

– Подержите минутку, пока я достану английскую булавку.

Барлеп поднял голову и откинулся на подушку. Краснея, но по-прежнему деловито и энергично, Беатриса снимала одну из булавок с маленькой картонной пластинки.

– Теперь настает самый трудный момент, – со смехом сказала она. – Вы ничего не имеете против, если я воткну булавку вам в тело?

– Ничего, – сказал Барлеп, и это была правда: он ничего не имел бы против. Ему было бы даже приятно, если бы она сделала ему больно. Но она этого не сделала. Она с профессиональной ловкостью заколола бинт.

– Готово!

– А что прикажете делать теперь? – спросил Барлеп, жаждавший повиноваться.

– Ложитесь.

Он лег. Она застегнула пуговки его пижамы.

– А теперь извольте заснуть как можно скорее. – Она покрыла его до подбородка одеялом и рассмеялась. – Вы совсем как маленький мальчик.

– А вы поцелуете меня на прощание?

Щеки Беатрисы вспыхнули. Нагнувшись, она поцеловала его в лоб.

– Спокойной ночи, – сказала она.

И вдруг ей захотелось обнять его, прижать его голову к груди, погладить его по волосам. Но вместо этого она только приложила на мгновение руку к его щеке и выбежала из комнаты.

XIX

Маленький Фил лежал в постели. Комната была погружена в оранжевые сумерки. Тонкая игла солнечного света проникала сквозь задернутые занавески. Фил был сегодня более беспокоен, чем всегда.

– Который час? – крикнул он, хотя он уже спрашивал раньше и ему отвечали, что он должен лежать смирно.

– Час такой, что тебе еще рано вставать, – ответила мисс Фулкс через коридор. Голос у нее был заглушенный, потому что она надевала свое голубое платье: ее голова была в шелковой темноте, а руки тщетно старались попасть в рукава. Сегодня должны были приехать родители Фила; их ожидали в Гаттендене к ленчу. Обстоятельства требовали, чтобы мисс Фулкс облачилась в свое лучшее голубое платье.

– А который час? – сердито прокричал мальчик. – Который час на ваших часах?

Голова мисс Фулкс вышла на свет.

– Без двадцати час, – отозвалась она. – Лежи смирно.

– А почему не час?

– Потому что не час. А теперь я больше с тобой не разговариваю. Если ты будешь кричать, я расскажу маме, какой ты гадкий.

– Сама ты гадкая! – отозвался Фил с плаксивой свирепостью, но так тихо, что мисс Фулкс почти не слышала его. – Ненавижу тебя! – Конечно, он вовсе не испытывал к ней ненависти. Но он выразил протест – честь была спасена.

Мисс Фулкс продолжала приводить себя в порядок. Она была взволнованна, испуганна, болезненно взвинчена. Что скажут они о Филе – о ее Филе, о том Филе, каким она его сделала? «Надеюсь, он будет вести себя хорошо, – думала она, – надеюсь, он будет вести себя хорошо». Когда он хотел, он умел быть таким ангелом, таким милым. А если он не был ангелом, на это всегда имелась причина; но, чтобы увидеть эту причину, нужно было знать, нужно было понимать его. Вероятно, они не сумеют понять причину. Они отсутствовали слишком долго; они, должно быть, забыли, какой он. Да они и не могут знать, какой он теперь, каким он стал за последние месяцы.Этого Фила знает только она. А ведь настанет день, когда ей придется расстаться с ним. Она не имеет на него права, она только любит его. Они могут отнять его у нее, когда им вздумается. Ее отражение в зеркале заколебалось и пропало в тумане радужного цвета, и внезапно слезы потекли по ее щекам.

Поезд пришел минута в минуту; автомобиль ожидал их на станции. Филип и Элинор уселись в машину.

– Как чудесно, что мы снова здесь! – Элинор взяла мужа за руку. Ее глаза сияли. – Но, Боже милосердный, – с ужасом добавила она, не дожидаясь его ответа, – они настроили там на холме уйму новых домов. Как они смеют?

– Да, что-то вроде города-сада, – сказал Филип. – Какая жалость, что англичане так любят природу! Они убивают ее своей любовью.

– И все-таки здесь хорошо. Неужели ты можешь оставаться спокойным?

– Как тебе сказать, – осторожно начал он.

– Неужели ты не радуешься даже тому, что снова увидишь своего сына?

– Само собой, радуюсь.

– Само собой! – насмешливо повторила Элинор. – И таким тоном! В таких вещах не может быть никакого «само собой». А я вот чувствую, что никогда в жизни так не волновалась.

Оба замолчали. Машина неслась по извилистой дороге среди холмов; дорога шла вверх. Они поднялись сквозь буковый лес на